Идеальная жертва (5)

Запах еды я почувствовал уже в душе, так что поспешил закончить помывку. Вытирался принюхиваясь: тушёное мясо, жареная картошка, приправы… И острый запах маринада. Скорее всего, грибы, Ру их часто берёт. В ответ на эти ароматы желудок голодно урчит, так что вместо одевания я выскакиваю на кухню в одном полотенце, торопливо вытирая волосы. На столе уже стоят тарелки и всякие мисочки — ух, вблизи пахнет ещё лучше! Но тут меня отвлекает неожиданное зрелище: Ру стоит на табуретке рядом с окном и вешает прозрачно-зелёную занавеску, которую я прежде не видел. Кстати, ещё один плюс съёмной квартиры — мы выбрали самую просторную, с высоченными потолками. Не только нет ощущения, что вот-вот зацепишь их головой, но даже на стул можно встать. На втором окне уже висит такая же. — Уверен, что нужно? Свет заслоняет. Расправив ткань, Ру спрыгивает с табуретки и оглядывает результат. — Пишут, что так должно быть уютнее. Тебе не нравится? Да, Эйруин обожает читать всякое. То было про одежду — даже мне купили пару шмоток, — теперь про интерьер. И чем ближе отъезд, тем активнее он хозяйничает. — Мм… Не знаю. Непривычно. Давай подождём и посмотрим. Он рассеянно кивает, оборачивается... И цепляется взглядом за полотенце на моих бёдрах. Физиономия тут же становится хитро-довольной. — Чего? — я тоже не могу сдержать улыбку. — Ничего. Не боишься появляться рядом со мной в полотенце? — А то что? — А то вдруг упадёт. — Вот так? — я цепляю пальцем край махровой ткани, и полотенце сползает по бёдрам тяжёлой спиралью. Ру в два шага оказывается рядом, обнимает ладонями талию, проводит большими пальцами по животу — мышцы напрягаются от щекотки. Чмокает в губы, но взгляд бродит по моему телу, вслед за руками. Пальцы огибают пупок, скользят ниже и, разошедшись, проезжаются по сторонам от члена. Он, конечно, вздрагивает в предвкушении, однако Ру по-прежнему держит руку лишь рядом. — Может, наконец-то позавтракаем? — смысл слов не вяжется с его задумчивым тоном и взглядом, примагниченным вниз. — Я тебя ждал. — Ему очень приятно, что ты его ждал, — мурлычу игриво. — И если хочешь позавтракать, он всегда рад обеспечить тебя полезным белковым коктейлем. Ру пару раз скользит пальцами по той же траектории — рядом с членом, но не касаясь, — тяжело переводит дыхание и отрывается от меня и руками, и взглядом. — Скажи спасибо, что с твоей внешностью можно говорить что угодно. — Но-но! Что за намёки? Я вообще-то и красивый, и умный. Не удосужившись поднять полотенце — зачем нужна собственная квартира, если в ней нельзя позавтракать голышом? — делаю шаг к столу, и тут по заднице со всей силы хлопает ладонь Ру, звонко и обжигающе. — Хэй! — Нехрен меня фрустрировать. Я, между прочим, завтрак организовывал, а ты тут только ходишь сияешь. Бухаюсь на стул — повезло, что здесь мебель мягкая. Например, сидеть голой задницей на стульях из нашей столовки было бы не очень. — Я не виноват, что мне есть чем сиять. Грех прятать такую красоту от мира. Ру насмешливо фыркает и занимает своё место напротив. — Что же ты будешь делать в моё отсутствие? Ходить так по плацу, что ли? Чтоб восхищённые новобранцы падали штабелями. — И кто теперь несёт чушь? Он закидывает в рот большой кусок мяса и, прожевав, говорит: — Это я тебя проверяю. Ладно ещё по девочкам, но по мальчикам — я против. — Да нужны мне твои мальчики. Как уже говорилось, я не пидор. — Однозначно нет, — Ру серьёзно качает головой. — Я даже не думал тебя подозревать. Я укоризненно смотрю на него. — Но! — поднимаю палец. — Насчёт девочек я тебя услышал. Он пожимает плечами. — Я ж не садист, держать тебя без секса столько времени. Некоторое время над столом висит звук сосредоточенного жевания. — Кстати, а ты что? Если у них там есть мутанты, так наверняка есть и симпатичные девчонки? — Не-а, — он морщит нос. — Никаких контактов, только наблюдение. — Херовый какой-то проект. Последний кусок мяса. Ру тщательно жуёт, не глядя на меня. Затем всё же говорит, уставив взгляд в сторону окна: — Мы это уже обсуждали. Я всё равно поеду. — Да я что? Я ничего. Но имею я право высказать своё мнение? — Ты не можешь этого понять, — он снова закипает, как и всякий раз, когда разговор касается проекта Ланы. — У тебя есть статус, награды, уважение… А у меня — ничего! Достало быть пустым местом. — Но это не повод лезть в такую стрёмную херню! Ты ещё не видел, что может получиться из этих закрытых проектов, а я знаю! Глаза Ру вспыхивают ярко-голубым льдом, и я выдыхаю, говорю по возможности спокойно: — Ладно, прости. Я рад, что ты нашёл что-то для себя. Надеюсь, всё пройдёт нормально. Ясно, что переубедить его не получится. Я уже и так десяток раз повторил, что закрытый статус проекта означает, что он слишком дерьмовый, чтобы быть официальным. Плюс это гораздо опаснее: если что пойдёт не так, штаб тут же бросит всех участников и будет открещиваться от них любыми возможными способами. «Порочная инициатива отдельных сотрудников, которые превысили полномочия. Виновные уже понесли наказание» — вот чем частенько заканчиваются закрытые проекты. Продолжая смотреть на меня, Ру серьёзно говорит: — Там убивают мутантов. Таких же, как мы с тобой. Разве ты сам не хочешь, чтобы нас перестали держать за уродов? Ну так надо что-то для этого делать. — Война никогда не прекратится. Если не там, то в другом месте, не мутанты, так ещё кто-то. Таков уж мир. — Не строй из себя циника, тебе не идёт. — Да какой уж цинизм, если я за тебя боюсь. Он скептически кривится. — А кто из больницы вышел месяц назад? — Я хотя бы вышел. При мысли о Йозефе Бауме, который не дожил до перевода в штаб, настроение падает окончательно. Взял, называется, на «показательную операцию», чтобы он получил звезду выслуги и посиял улыбкой перед камерами. Он благодарил. А теперь с надгробия улыбается. — Ты в этом не виноват. — Да блядь, в этом никто не виноват. Бауму было двадцать два, Малеку — девятнадцать. А знаешь, сколько таких парней было за всю мою жизнь? Ру протягивает руку через стол и накрывает мою ладонь. — Мы можем уйти. Уволиться и всё. — Не знаю. Я никогда не думал о другом. — Ну так подумай. Жизнь меняется. Мы можем что-то изменить. Неуверенно киваю. Сколько себя помню, я мечтал быть военным. В детстве фанател по артиллерии, оттуда осталась страсть к крупному калибру, а когда подрос и распробовал прелесть мордобоя, то переключился на пехоту. Когда пришло сообщение, что меня приняли в учебку, я весь день бегал с улыбкой до ушей, просто не мог сдержаться, а потом ещё неделю говорил только об этом. Ну, то есть как говорил — бегал ошалевший и повторял всем: «Меня приняли! Представь?! Приняли!». Мне было четырнадцать, люди брали мутантов на работу, а я верил, что переверну мир. Только потом до меня дошло, что если про трудоустройство мутанта в человеческий коллектив снимают репортаж, то что-то тут не так. По-настоящему равные права — это обыденность, никому не придёт в голову трубить об этом как о «достижении». В общем, переворота не случилось, а меня с годами засосало болото повседневности. Ну, сейчас жалеть не о чем — собственный кабинет, нормальные отношения с большинством сослуживцев… Но Ру прав, эта херня с ответственностью давит всё больше. Я ему не говорил, но в последнее время ловлю себя на раздражении, когда вижу очередное уведомление о командовании операцией. Выбраться в одиночку или вдвоём с ним гораздо проще, чем вновь брать на себя ответственность за людей, за их ранения или смерть. И что, пойти в штаб? Главный давно уже мечтает пихнуть меня туда в качестве своего политкорректного протеже — смотрите, мол, какие в моей части мутанты водятся! Да, хочется верить, что я мог бы составлять более грамотные планы для полевых операций. А если нет? Я ведь знаю себя — буду бегать и узнавать судьбу каждой подписанной бумажки. И если в результате погибнут люди, слышать об этом будет ничуть не легче, чем видеть их смерть собственными глазами. А может, со временем привыкну. Буду воспринимать приказы и распоряжения как обычные бланки, не видя за ними жизней. Операция прошла успешно — я получаю премию. А если нет — ну что ж, это «сопутствующие потери». Нет, нахуй такое. Так что, совсем уйти? И куда? В полицию, в охрану? Мог бы поселиться в Данбурге… Ага, дорожное движение регулировать, как на тех рисунках в детских книжках, — чтобы машины пропустили выводок утят. Добрый дядя Син, который всегда улыбается, а после работы приносит домой тортик. И Ру, в платье с пышной юбкой, поджидает меня на пороге с кастрюлей макарон. Или со скалкой, если я позволю себе после работы залить пивом эту тошнотворную жизнь. Буду жить так годами, а потом пущу себе пулю в рот — всё с той же улыбкой до ушей. Фу. Ладно, подумаю об этом позже. Эйруин прав, нужно что-то делать, но сейчас — чай. Поднявшись, собираю пустую посуду и ставлю на стол две чашки: кофе и чёрный чай с бергамотом. Ру отодвигает свой стул подальше. — Иди сюда? Однако он вовсе не принимается меня лапать — я-то уж обнадёжился, — а обнимает за бёдра и тянет к себе на колени. Усадив, обвивает руками, утыкается лицом мне в грудь. От неожиданности столь нежных повадок я замираю на пару мгновений, но, конечно, обнимаю его в ответ, запускаю пальцы в волосы. — Всё будет нормально. Всего-то три месяца. Вместо ответа я целую его выше линии роста волос. Пахнет по-домашнему. Я имею в виду, можно определить близость человека по тому, насколько ты знаешь запахи его тела. Например, друг — однотонный коктейль, без деталей. Друзей особо не нюхаешь, это не принято. Случайные любовники: парфюм, запах изо рта — везёт, если это мятная жвачка, — и резкий адреналиновый пот. Более глубокое погружение в секс, и вот тебе знакомы неожиданные вариации, вроде запаха между пальцами ног. Но запах кожи головы знают только близкие люди, родные. Он уютный и самый интимный.