Мне было всего десять

Сероглазые смотрят друг на друга, они не отводят взгляд, прожигают дыры в головах, словно играют в гляделки. Солдата выбивает из колеи упрямость этой девочки, он смотрит в совсем ещё молодые, юные глаза и не понимает, как она может смотреть на него так. Обычно все под его взглядом готовы были на коленях стоять, молить о пощаде, молить, просили о помощи, да, такое бывало и часто. Но он привык, но точно не привык к такому. Саша смотрела в грубые глаза, страх стучал в жилах, но его она, почему-то не боялась. Он мог убить их с братом ещё там, дома, где труп мамы и отца, мог оставить жить пару суток в кровавом доме, который пропах бы гнилью за то время, пока бы их полиция не нашла. Но он забрал их, даже бить не стал, лишь приложил какую-то тряпочку с химикатом к носу и отправил в темноту. — Помоги Моте... пожалуйста.. — единственное, что успевает произнести, предельно тихо, прежде чем в коридор забегает несколько остальных солдат, которые бегут в сопровождении того самого доктора, нос его разбит, кровь не хлещет так сильно, он смотрит на неё с ненавистью и совершенно не скрытым... возбуждением? — Солдат, отнеси эту тварь в ванну, — рычит, в буквальном смысле. Сероглазого словно подменяют, он вновь становится слишком грубым и серьёзным, хватает ребёнка за руку и совершенно легко закидывает к себе на плечо. — Нет! Не трогай! Не смей! — она брыкается, бьётся, наносит слабые, но чувственные удары. Горькие детские слёзы падают то на ботинки, то скатываются по кожаной в некоторых местах экипировке, то на шею, заставляя ещё больще сжать запястья девочки. Он ненавидит слёзы, всей душой ненавидит. Резко поставил девочку на холодный ламинат и встал около двери, наблюдая за тем, как она поджимает пальцы на ногах, совсем босая, лишь в домашних штанах и майке, он ведь забрал их в пижаме, лишь накинул на неё куртку, сам не понимая, от куда такая... не знает даже, как это назвать. — Ты вообще... разговаривать не умеешь? Такое чувство, что да. Будто тебя мама и папа не учили этому и в школу ты не ходил? Ты же понимаешь что убил мою маму? Ты такой плохой, что аж плохо! — ребёнок взмахивает руками и топает ножкой по полу, но тихо всхлипывает, слишком больно она упала. — Тварь мелкая, — в помещение врывается тот доктор, нос его закрыт чем-то белым, похоже на гипс, он вбивает мелкую в стену и та от жуткой боли вскрикивает, — Солдат, стой тут и смотри, чтобы она не брыкалась. Он ничего не отвечает, молчит и лишь еле заметно кивает, приковывая взгляд к маленькому ребёнку, у которого на щеке появляется небольшая царапина. — Отпусти! Больно! — пытается ударить руками, но те ей сжимают. — Меньше будешь дядь бить, мелочь, — грубо отвечает учёный, так же грубо сжимает её худое бедро. Саша всхлипывает и пытается ударить ногой, солдат весь напрягается, и не понятно почему, — Если ты не хочешь, чтобы твой брат что-то услышал и проснулся, то молчи и поддайся. Если ты хочешь, чтобы он вообще выжил... Он использует самые страшные манипуляции, она готова на всё ради братика, он единственный родной ей человек, который остался на данный момент. Саша зажмуривает глаза и больше не брыкается, по розовым щекам льются слёзы, девочка прикусывает губу, когда чувствует, когда шершавая ладонь ублюдка касается детских трусов с уточками. Она тихо всхлипывает, когда он прикасается, снова и снова. Ужасно неприятно. Стыдно, особенно чувствуя на себе ещё один прожигающий взгляд. Она стыдится раскрыть веки, не хочет смотреть в чужие глаза, она боится увидеть там возбуждение, точно такое же как и у насильника позади. — Хорошая девочка... – шепчет горячим мерзким голосом на детское ушко, по телу проходят мурашки от страха, между лопаток проявляется испарина, от мерзости. Солдат безотрывно наблюдает за тем, как учёный начинает снимать с себя трусы, как начинает спускать штаны вместе с трусами с девочки, в глубине души ему ужасно мерзко, но он не может ничего сделать, это приказ, приказы нужно выполнять, даже не задумываясь о последствиях. — Больно..! — внезапно вскрикивает девочка, чувствуя, как по ногам начинает стекать кровь, а стон удовольствия учёного разносится по помещению. — Заткнись, тварь, — рычит он, затыкая ей рот ладонью, — Иначе я убью твоего брата. Она молчит, да и не в силах больше что-то сказать. Боль разливается по всему телу неимоверно быстро, ей страшно, мерзко. Хочется убежать, снова, далеко и надолго, но не может. Каждый раз, с каждым толчком она тихо всхлипывает, это лишь раззадоривает педофила ещё больше, ему приносит удовольствие видеть как она мучается, как ей неприятно, как страшно. — Помой её, — приказывает учёный, застёгивая ширинку и с улыбкой смотря на сжавшийся от холода комочек, она беззвучно плачет, боясь сделать хоть движение, — Потом отнеси к себе, тебе выделят другую комнату, и брата её туда же, пусть увидит, что я за слово свое отвечаю, — после чего слышится хлопок двери. Солдат опускает взгляд в пол, впервые за всё всевозможное время, но спустя пару секунд, слушая тихие всхлипы сжимает челюсти и двигается с места, хватает девочку за руку, отрывая ту от пола и не смотря на ребёнка подставляет её под душ. Она голая, этот ублюдок раздел в процессе. Она вся трясётся, кровь уже перестала стекать вниз, но большая часть помещения в этой чёртовой девственной и ещё детской крови. Саша вздрагивает, когда чувствует, как к плечу прикасается что-то похожее на мочалку, она медленно поднимает глаза и встречается с взглядом солдата. Он протягивает мочалку ближе к ней, но слова не говорит. Она вдыхает воздух, насколько это только возможно и берёт мочалку в руки, сжимает её от страха и только когда он отходит на приличное расстояние, начинает медленно мыться. Он её не торопит, словно понимает её состояние, склоняет голову на бок, видя на спине медленно разрастающиеся синяки, на ногах точно такие же, в придачу на них царапины. Саша смывает с себя всю кровь, всю белую мерзкую на ощупь субстанцию и промывает голову первым попавшимся шампунем, это был шампунь солдата, но он ничего не сказал. Проходит несколько минут, прежде чем она отмываестя от всего и обходя лужу крови останавливается в нескольких метрах от солдата. Покосившись на свою порванную одежду вздыхает и смотрит в пол, она не может посмотреть на человека, который убил ее родителей, не боится, просто стыд и ненависть к самой себе не даёт сделать этого. Солдат не придумывает ничего лучше, кроме того как взять собственное большое полотенце и накинуть на хрупкие плечи, пряча её стеснение под жёсткой тканью. Ему нормально таким вытираться, но теперь придется выкинуть это полотенце, не посмеет и не сможет им пользоваться. Предельно осторожно берёт на руки этого ребёнка и выносит из ванной комнаты, все охранники смотрят на эту картину округлив глаза но никто не смеет проронить и слова, они все смотрят разинув рты, а ему похер, откровенно говоря. Девочка прячет своё лицо на его груди, чувствует, как начинает падать в царство Морфея. — Не забудь про Мотю... — шепчет еле еле слышно, никто не улавливает о чем она, лишь он и еле заметно кивает, но уже поздно, ребёнок уснул на его руках. — Уйди от сюда! Не трогай её! — слышится яростный крик младшего брата. Девочка раскрывает веки и словно начинает дышать, он подбегает к ней, видя что сестрёнка проснулась и крепко обнимает за шею. Серые глаза метаются в неизвестной комнате, пытаясь вспомнить разговоры, которые могли просквозить сквозь ушки, но на ум приходит лишь одно. — Потом отнеси её к себе... — сказал тогда учёный, по коже пробежали мурашки, когда воспоминания вернулись о недавнем пережитом ужасе. На глаза накатили слёзы, но она не плакала, лишь крепко обняла Мотю. — Всё в порядке... — шепчет ему на ухо и чувствуя, как брат напрягается, вдыхает воздух и поворачивает голову в сторону, встречаясь взглядом с глазами солдата. — Он.. это ведь он сделал это с тобой? Что случилось? Санёк? Почему ты вся в синяках? — начинает задавать вопросы младший, он весь на нервах.