Sanomaisillani

- Чего молчишь-то, как воды в рот набрал? Поздоровался бы, хоть, как с давним знакомым. - Здравствуй, - он подносит к губам сигаретный фильтр. Застать его курящим когда-либо вообще было невероятно сложно. Русский предполагал, что он курит тогда, когда ему особенно плохо: предполагал так, как предполагал бы любой другой прохожий. Он долго вглядывался в приятный глазу профиль, слабо прикрытый кудрявыми, мелового цвета волосами, стараясь увидеть в изгибах лица хоть какую-то эмоцию. Не то чтобы волновался, нет, чистый интерес к холодному, буквально ледяному и неизведанному ранее человеку. Чистый азарт. Но как бы долго он не косил на нежные изгибы черепа, обтянутые кожей и мышцами, увидеть то, что делает человека человеком так и не смог. Финн сидел на лавке парка на краю города. Довольно тихое, уютное место: здесь и прелые осенние листья пахнут особеннее, лужи благосклоннее к подолу твоих штанов, берёзы заботливо склоняют свои ветви ближе к земле, будто пытаясь провести по голове, погладить и успокоить. Тут и общественных мест не так много, и вывесок ярких, и проезжающих немного. В целом, всё выглядит вымершим, но атмосфера в этом месте такая, что порой думаешь, что это вымирание - очень даже неплохой исход цивилизации. Хотя бы здесь, в этом одном единственном месте. Из освещения - готические фонари, периодически мегающие, тухнущие и загорающиеся вновь. С этой лавки с узорными, ажурными подлокотниками чёрного цвета было видно сияние гирлянды вдалеке, на небольшом продуктовом через дорогу. Федерация достаёт потрёпанную пачку из своего кармана, засовывая сигарету в рот, зажимает её тонкими полосками губ; пару секунд возится с зажигалкой, наконец, поджигая её кончик, прикуривая. Как непрофессионально, - голова финна поворачивается в пол оборота. Русскому показалось, что тот даже на миг приподнял уголки губ, будто усмехаясь. - Тебе ли о профессионализме рассказывать, - русский опускает взгляд вниз, смотря на свои грязные кроссовки, и, внезапно даже для себя подмечает то, насколько худыми выглядят колени собеседника в таких брюках. В целом, он выглядит так лаконично со всем этим окружением. Он не лишний в куче багряных увядших листьев - он выглядит на этом фоне как первый, недолгий и непостоянный октябрьский снег. Растает, как только возьмёшь горсть в руки, исчезнет. Исчезнет навсегда. Такой же болезненный, холодный, умирающий. Природа готовится ко сну, и он тоже, но вот только разница в том, что природа проснётся в тёплое мартовское утро под звон капели. - Ты в порядке? - Полном, - и опять ни единой эмоции. Он сверлит пустоту перед собой непрерывно, но вот только теперь русский может оглядеть его белые ресницы. Такой нежный, будто цветок. Цветок вроде... Подснежника. Белый, нежный, до него боязно дотронуться лишний раз из-за чувства идеальности и нетронутости собеседника. Он будто такой непрочный, чистый. Русский чувствует себя рядом с ним каким-то неестественно грязным, и никак не может избавиться от мыслей об этом. Хотя прекрасно понимает, что и финн неидеальный, не святой и совсем не чистый. Его мерзкому нутру достался нежный, влекущий облик. Русский погружается в свои мысли, нескоро замечая то, что собеседника потряхивает. От холода? От никотина? Слабо, но плечом ощущалось очень даже явственно. Он не стал задавать вопросов, которые сейчас, несмотря на своё содержание в любом случае были бы лишними: просто обернул голову в его сторону, вновь не заставая на лице ни боли, ни скуки, ни ненависти, только, может, сильную усталость, да и это эмоцией назвать можно с грубой натяжкой. Триколор пододвигается к финну чуть ближе, будто ненароком кладя руку вдоль спинки лавочки, как бы подкладывая её и под спину европейца. Не отодвигается. Не дёргается. Значит, не спорит. Славянин делает последний затяг, выбрасывая сигарету в маленькую аккуратную урну у лавки, наблюдая за тем, как сигарета между аккуратных, костлявых финских пальцев медленно тлеет, образуя на конце опадающий пепел. Он кладёт пачку в карман куртки, внезапно нащупывая там то, чего быть, по идее, не должно было. Шуршащий фантик приятно пощекотал подушечки пальцев. Кажется, он забыл съесть её ещё позавчера.. - Будешь? - русский протянул лежащую на его ладони барбариску в разрисованной, красочной красно-зелёной обёртке северному. Собеседник как-то медлительно обернул голову в сторону русского, но после увиденного ощутимо оживился. Он поджал губы, и, как-то неохотно, помято и скованно ответил, вроде: - Не стоит... - По глазам вижу, что хочешь. Бери, я настаиваю, ты таких вкусных конфет ещё не пробовал, - русский улыбается, видя то, как финн перекладывает сигарету из одной руки в другую, освободившейся ладонью потянувшись за сладостью. В короткий миг, как подушечки пальцев финна соприкасаются с его ладонью, русский в очередной раз чувствует, насколько ледяные у него руки. Он тяжело поднимается с громким вздыхом, размеренно прокашливается, выпуская наружу пару облачек дыма от последней затяжки, медленно доходит до урны, выкидывает сигарету и возвращается к федерации вновь, садясь к нему, кажется ещё по-дружески ближе, чем до этого. Ему словно внезапно полегчало от небольшого подарка и тёплой компании спокойного русского. Он с шуршанием разворачивает леденец, освобождая конфету от обёртки и кладёт её на язык, закрывая рот и опуская белёсые ресницы. - Вкусно? Финн негромко промычал от наслаждения сладостью, этим дав вполне понятный ответ на вопрос.