Тысяча лет

"— Ну почему любовь...? Неужели нет ничего дороже? Ну, например, жизнь.

— Ну... Жизнь ничего не значит, любовь тебя оправдает..."

В комнате витала атмосфера сладкой полудрёмы, которая как покрывало оседала на телах двух первородных, мирно спящих на просторной кровати. Глаза Клауса томно закрыты, но расслаблены, кажется, в первые за многие десятилетия. Этой ночью он впервые спал спокойно. Без снов. С тем самым приятным ощущением пустоты, когда голову не раздирает скрипучий шум кошмаров. Глаза Клауса всё ещё закрыты, но с каждой секундой он осознает, что медленно выходит изо сна, но в ступать в новый день ещё не готов. Он старается задержать каждую секунду непонятной эйфории, все ещё считая, что это сон. Ник ощущает каждой клеткой кожи мягкие хлопковые простыни, лёгкое тепло октябрьского солнца и свежий, холодный воздух, смешивающейся с чем-то мягким и горячим. Ник ощущает это впервые. Будто снова новорожденный. Ощущает, как чьё-то горячее дыхание опаляет его шею, согревая всё тело. Будто солнечный свет, который прошел через призму и распространился на тысячи лучей. Через пару моментов гибрид осознает, что его руки сжимают чьё-то тело. С мягкой и нежной кожей, под которой скрываются крепкие мышцы. Рельефное, сильное, но такое же расслабленное, как и у него. Никлаус напрягает руки, сковывая их вокруг тела, прижимая к себе, вдыхает цветочный аромат волос. «Сладкий сон или красивый кошмар?», – задаёт Ник вопрос про себя, не желая просыпаться. Хрупкую утреннюю тишину, окутавшую разум гибрида разрушают тихие сонные бормотания теплого тела, лежавшего в его объятиях. «Кол?! Кол! Кол…» С осознанием происходящего его пульс учащается, дыхание срывается, но он все ещё не открывает глаза. Просто потому, что очень страшно. Грудь каменеет, а сердце бьётся так тяжело и странно, будто пытается продавить лаву сквозь горную породу. Голову разрывает неприятное чувство, когда мысли мечутся в противоположные стороны, не оставляя единой возможности сконцентрироваться. Сердце Ника болезненно сжималось от мысли о том, что он сейчас проснется и не застанет рядом с собой Кола; если всё, что он помнит за прошедшую ночь окажется жуткой неправдой и сейчас в его объятиях лежит какой-то официантик из местного бара. «Как же это глупо» Да, глупо. Глупо, что такого чудовища как Клаус доводит до паники не тысячелетние враги, а какое-то странное ощущение эйфории. Так глупо, что сквозь приторную дымку тревоги Клаус ощущает как на его губах начинает играть улыбка, а внутри становится щекотно. Ник чувствует себя полным дураком, надеясь на то, что в кровати застанет того, кого любит. Глупо от осознания того, что для бессмертных одна ночь может значить больше, чем для людей целая жизнь. Этой ночи хватило, чтобы показать и понять всё. Гибрид чувствует как саднит внутри от осознания правильности этой неправильности между ними. Семья, вечность, кровные узы… Всё это одновременно имеет и не имеет значения, когда ты живёшь слишком много. Обратная сторона бессмертия – тёмное, ужасное и беспросветное одиночество. И то, что произошло между ними несколько часов назад слишком похоже на сон. Хрупкую мечту. Никлаус никогда не выставлял себя ангелом в белоснежных одеяниях, нет. Он сотни лет смело показывал миру кто он на самом деле. Думать об этом больно, а погружаться в воспоминания ещё больнее. «Я монстр», – без малейшей доли сожаления или неуверенности признавался себе гибрид. Монстр. Ужасный монстр. Убийца. Это факт. Но при этом, всеми фибрами своей души Клаус жаждал любви. Любви отца и матери, братьев и сестер. Уважения от подданных, дань от врагов. Он унижал, убивал, воевал за мимолётное ощущение окситоцина в крови. За ощущение нужности и значимости. Но ведь желание любви не перестает делать из него монстра, скорее наоборот. Он не находил в этом ничего драматичного, принимал жизнь такой, какая она есть, но все же продолжал бороться. «Кому-то везёт, кому-то нет», – размышлял он, после чего делал что угодно, лишь бы заполнить зияющую дыру в душе. Он даже не надеялся на то, что ему повезёт. А о том, что любовь сама найдет его даже думать не хотел. Становилось до безумия смешно от понимания неизбежности вечного одиночества. Легче было окружить себя собственной армией, держать всех в страхе и получать от этого хоть какую-то долю удовлетворения. То, что произошло этой ночью не было похоже на правду. Не потому, что Клаус этого не хотел, а потому, что это было… Ну, невозможно? Ник редко думал о Боге и о возможности существования чего-то выше, чем кто-либо мог себе представить. Если Бог существует, то единственным правильным поступком было бы уничтожить всю семью Майклсонов давным давно. Но этого не происходило. Кто-то пытался, но… Безуспешно. Так есть ли вероятность того, что Клаус откроет глаза и станет самым счастливым человеком на планете? «Нет», – ответил бы Ник, если бы чужие руки не проплыли по его спине, провоцируя армию мурашек. Гибрид аккуратно открывает глаза, позволяя солнцу прогнать влажную пелену, узревая лучшую из всех картин, которых он когда-либо видел или создавал в своей жизни: Спящий Кол, словно высеченный из мрамора, с растрепанными волосами, которые накрывали закрытые веки. Сердце Клауса пропускает несколько ударов, сбивается с ритма. Оно будто проваливается вниз, куда-то между желудком и почками, после чего начинает бешено пульсировать в каждой части тела. Ник чувствовал горечь слёз, непроизвольно выступивших на его глазах, после чего скатывающихся вниз по щеке. Ощущал, как от происходящего в груди очень больно щемит, но через пару мгновений боль растворяется в приятное тепло, согревающим каждую клетку тела. Голубоглазый медленно подносит руку к лицу Кола, касаясь подушечками пальцев молочной кожи, попутно погружаясь в неизвестные ощущения. Старший Майклсон невесомо убирает пальцами мягкие пряди со лба, наслаждаясь приятными касаниями кожи о кожу. Глаза Клауса пристально рассматривают каждую черту лица вампира, словно это единственная и первая красота, которую он видит в этой жизни: непревзойдённая точность линий скул и подбородка, кремовый оттенок кожи, которая только дополняла ангельский образ Кола. — Когда ты стал таким прекрасным, мой мальчик?.. – еле слышно шепчет он. В голове Ника, как на заевшей пластинке, прокручиваются пылающие воспоминания о прошедшей ночи. Воспоминания о ярме красных меток на шее Кола, громкие стоны, ритмичные движения мышц, закатывающиеся от удовольствия глаза. Всплывающие перед глазами картинки затягивают внизу живота тугой узел, заставляя сердце нестись галопом. Гибрид льнёт к Колу как к хрупкой фарфоровой кукле: настолько аккуратно и медленно, практически не дыша, будто он и в правду мог рассыпаться. Наверное, после прошедшей ночи Клаус больше всего боялся причинить ему боль. Снова. Внутри Ника все цепенело даже от мимолётной мысли, что он может все испортить и о том, что всё, что между ними произошло может рассыпаться как карточный домик. Потому, что Кол первый, кто правда любит его. Единственное, что Клаус знал, что чувствовал почти-мертвой душой и каждой клеточкой тела: Кол любит его и прошедшей ночи хватило, чтобы Ник полюбил его в ответ ещё сильнее. Он не хотел думать о том, что он чувствовал к нему раньше и не хотел думать о том, что будет потом. Перед ним лежал ангел в белых простынях на чью молочную кожу падали золотые лучи, создавая между мужчинами особую интимную атмосферу. Не похотливую и извращённую, нет… Атмосферу слияния двух душ, тел и сознаний. Атмосферу невесомого ощущения счастья и удовлетворенности, которая с каждой секундой пускала свои корни вглубь Клауса. Майклсон неохотно признавался самому себе, что чувствует себя уязвимым и беззащитным в этот момент, лежа в своей комнате, вплотную к обнаженному телу Кола, ощущая его тепло от кончиков пальцев рук до ног. И от этого становилось легко. Впервые за очень много лет. Голова не переполнялась навязчивыми мыслями, переживаниями и прочим; тело ощущало всё так остро и насыщенно, что напоминало ему о первых месяцах его обращения. Клаусу не хотелось думать об их любви, о семье, которая наверняка уже всё слышала этой ночью, о будущем. Не потому, что было сложно, а совсем наоборот. Сейчас всё легко. Настолько легко, что Ник только сейчас замечает, как сильно он расслабился, теперь уже лежа на груди кареглазого. Он слышит ровное сердцебиение и тихие вздохи, прижимаясь ещё сильнее. — Я держусь за тебя, как джанки из французского квартала за дозу, – шепчет Клаус, ощущая как краснеют его щёки из-за пришедших в голову сравнений. Гибрид приподымается, нависая над телом брата, ощущая в венах наслаждение, которое увеличивается с каждой секундой нахождения с ним. Это было просто правильно, как бы глупо и странно это не звучало в мыслях Клауса. Впервые в жизни древний вампир нависает над кем-то и чувствует не власть и возможность подчинить, а желание оберегать и защищать от всего, что может навредить. Желание стать неприступной горой, оберегающей его со всех сторон, а не остриём ножа, которое будет дальше наносить глубокие раны. Тысяча лет потребовалась на осознание такой очевидности, такой невесомой, но при этом глубокой истины: Кол единственный, кто любил и любит его больше, чем кто-либо когда-нибудь сможет. Сейчас эта любовь наполняет Клауса до краёв, вынуждая поделиться ею с кем-то. С кем-то, кто совсем рядом. Кажется, что тело не может выдержать этого странного ощущения. Он наклоняется ниже, к мерно пульсирующей артерии на шее и оставляет губами аккуратное касание. Одно, три, пять, восемь. Переходит на лицо, влажно касаясь аккуратных краёв губ; направляется вверх по острой скуле, аккуратно прикусывает мочку уха. Каждое соприкосновение кожи с кожей, каждый вздох, каждый удар сердца разливается чистым блаженством внутри. Гибрида пронизывает током, когда Кол ещё сквозь сон обвивает его спину руками, нежно зарываясь пальцами в волосы затылка, притягивая ближе к себе. — Пожалуйста… Ещё, – еле разборчиво шепчет младший, – не останавливайся… Каждое слово наполнено саднящей где-то глубоко внутри грустью и блёклой надеждой. Кол уже не помнит, сколько таких снов ему снилось за последнюю тысячу лет. Сотня, тысяча, миллион? Он искренне ненавидел и любил эти сны одновременно. Любил за возможность спастись от раздирающей душу боли, поддавшись нереальным объятиям возлюбленного. Ненавидел именно за то, что они заканчивались. Кол был готов спать вечно, лишь бы сны, где он вместе с ним, никогда не заканчивались. Он был бы рад лежать в гробу, но с серебряным остриём в сердце сны не снятся. Но сегодняшний сон слишком яркий, острый, реалистичный. Он понимает, что их было множество, но вспомнить не может, будто ветер задувает песок в глаза, не позволяя сконцентрироваться. Он не помнит, как оказался дома и как заснул, с кем встречался ночью и кому нервно печатал сообщения. И этот сон… Майклсон понимает, что он его не видит. Просто чувствует. Это странно. Он думает: может его психика настолько устала от повторяющихся ночных сценариев, что решила отключить зрение? Он был не в силах понять необъяснимую реалистичность сна. Такие мягкие, как бархат, пряди во сне были ещё приятнее. Кол чувствовал как они легко проплывают сквозь его пальцы и с каждым вздохом ощущал их аромат возле себя. Такое приятное дыхание чувствовалось по всей поверхности кожи, ещё горячее, чем обычно. Его жар расплывался по телу, отдавая лёгкими покалываниями в кончиках пальцев. Приятная тяжесть чужого тела, которая нехарактерна для снов. Кол замечает, как он раслаблен в этом сне, как растворяется в нём, желая остановить время на одном моменте, после чего зациклить его и переживать это чувство снова и снова. — Ещё… Не останавливайся, – слова сами вырываются изо рта сиплым стоном. На удивление Кола, после его слов «сон» не закончился, совсем наоборот. Горячее дыхание ещё сильнее обжигало кожу, а его руки плотнее вжимались в образ Ника. Стоит только попросить и все исполнится… — Будь аккуратнее со своими желаниями… Я ведь могу не останавливаться, – игриво шепчет Клаус куда-то в шею брата. Тихий шепот стал для Кола всем: раскатом грома, цунами и землетрясением. Его стеклянный мир полудремы лопнул, разлетаясь мелкими осколками. Мысли превратились в воду, меняющую свои формы: то бурная река радости, то глыбы ледяного страха. Вампир распахивает глаза, видя все так чётко и ярко, словно только стал бессмертным. Времени настолько мало, что он не всматривается в идеальные черты лица Ника, а просто сильнее сжимает волосы на затылке, притягивая ближе к себе, вдыхая его запах уже совсем по-другому. Кол заполняет лёгкие воздухом так, будто дышит первый и последний раз, растягивая наслаждение от лёгкого цветочно-цитрусового аромата. Время не ощущалось, но секундная стрелка настенных часов издала два щелчка, возвращая в реальность. Тело шатена пробивает моментальный озноб, напоминая о том, насколько ужасную ошибку он мог сейчас допустить. Его руки моментально теряют хватку, упираясь в постель, в следствие чего Кол приподымается выше по подушке, к деревянной стенке широкой кровати, отстраняясь от Никлауса. Его глаза возвышались над застывшей золотистой макушкой, наполняясь солёной влагой. — Извини! Извини меня… Я не знал… Я не хотел! Каждый зачаток эмоции мог привести к истерике, как клубок ниток, который может развязаться, стоит только дёрнуть за него. Все ощущалось крайне сюрреалистично: они ощущали само ощущение, словно эмоции приняли форму и легли поверх их тел: растворились в воздухе, впитались в солнечный свет, вплелись в ткань постели. Сердце Кола гонит галопом кровь по артериям, в страхе перед тем, что произойдет дальше. Тысяча лет страха и… Ник плавно двигается к Колу, замершего от страха. Его колено раздвигает дрожащие ноги, а расстояние между лицами такое короткое, что младшему приходится устремить взгляд в потолок, лишь бы не столкнуться с этими океански-голубыми глазами. Дыхание Клауса опять ощущается на шее, немного задевая чувствительную кожу уха, из-за чего внизу живота у обоих завязывается тугой узел. Пальцы гибрида бережно вплетаются в густые пряди затылка, оборачивая лицо Кола вниз. — Кол, пожалуйста… Просто посмотри на меня. Намокшие глаза младшего сразу соединяются с напорным взглядом Ника, из которых срывается пара соленых слёз. Кол чувствовал себя слабым, незащищённым и обнаженным вдвойне. Нагота тела его смущала несколько меньше, чем то, что происходит между ними на другом, подсознательном уровне. Их взгляды беспрерывны, уровень глаз равняется, а сердца сбиваются с ритма. Внутри все приятно сводило и щипало, словно по венам бежал цитрус. Яркие лучи солнца, играющие бликами на золотистых прядях Клауса только дополняли эту картину приятными золотыми оттенками. Ник льнёт губами к устам кареглазого, нежно касается их, дожидается ответа Кола. В этот момент все кажется слишком идеально. Ведь так не бывает? Шатен приоткрывает розовые губы, углубляя поцелуй. Бывает. Уголки губ Ника искривляются в краткой улыбке, а его рука ложится на щеку Кола, поглаживая скулу большим пальцем. Гибрид облизывает нижнюю губу, временами не сдерживаясь и цепляясь клыками за ее край, оставляя маленький прокус, который сразу же заживает. Он чувствует как расслабляется тело Кола, отмечая про себя: «Он понял» Кол двигается в такт напору Клауса, его властным движениям внутри рта, и если бы он мог рассмеяться — он бы рассмеялся, от гигантского ощущения счастья. Кареглазый машинально, практически незаметно для себя вплетает пальцы в слегка вьющиеся пряди, выводя Клауса на тихий стон. Майклсон чувствует, что ему хочется больше: изучить контур губ, пробовать их на вкус, дышать им и вместе с ним. Шатен пускает свои руки в путешествие, позволяя им притягивать Ника за шею, требовательно тянуть за волосы, после чего гладить кожу, извиняясь. Сейчас он показывал себя с другой, до сегодня неизвестной стороны: чистого и искреннего парня, который всего лишь хотел любви и заботы. Никакой похоти, укусов, царапин, шлепков, только чистая ласка. Голубоглазый отрывается от поцелуя, смотря на Кола сверху вниз, расплываясь в щекотной улыбке. Ник наклоняется, оставляет ещё один поцелуй на губах, подбородке, щеках, лбу, а кареглазый лаконично подстраивается, синхронизируется с его движениями, принимая поцелуи: словно тающий лёд принимает разные формы. Гибрид спускается на шею, прокладывая влажную дорожку поцелуев, зарывается носом в маленькую впадину между шеей и ключицей, вдыхая неземной запах Кола. Ник просто начинает смеяться, немного странно, пытаясь удержать смех в этой маленькой «пещере» между его носом и ключицей, щекоча брата. Кол так же пытается сдержать вырывающийся из лёгких смех, но безуспешно, в следствие чего комнату наполняет чистый и звонкий смех двух мужчин. Наверное они уже и не помнили, когда в последний раз чувствовали что-то хорошее. Человеческое. Настоящее. Искреннее. Смех прерывает неожиданный вопрос Ника. — Кол, ты правда любишь меня? Неловкое пятисекундое молчание будто оглушило их двоих, но долго ждать ответа не пришлось. — Неужели ты даже можешь подумать, что нет? – с долей сарказма и обиды прошептал Кол. — Я любил тебя всю эту, мать его, жизнь. Клаус попытался ответить хоть что-то, но не успел и начать, как его прервали, заново зарываясь и перебирая пальцами волосы. — Да, Ник, я люблю тебя. Я люблю тебя. Первородным не хотелось нарушать царствующую в комнате идиллию, которая разрушала обременяющие оковы уже прежней жизни. Казалось бы, ничего не изменилось: птицы так же поют за окном, солнце заливает сады своим холодным светом, а лёгкий ветер так же лениво перебирает оставшиеся листья старых клёнов. Но они ощущали всем своим нутром и естеством, что жизнь уже не будет прежней. Их мир сейчас сконцентрировался на широкой кровати в центре комнаты Клауса, не выходя за ее пределы. Такой тесный и уютный мир, в котором влажный воздух так свежо наполнял лёгкие, цвета были насыщеннее, звуки объёмнее, а постель была настолько приятной и мягкой, что не хотелось ничего, кроме того, как продолжать нежиться в ней. Совсем как когда-то давно, тысячу лет назад, когда они были людьми. Когда они жили, чувствовали и любили каждый день, сами того не осознавая. Молчание оглушает, отделяет другой мир невидимой занавесой, но даже это молчание наполнено красотой и спокойствием. Ник лениво запускает руки под спину Кола, обвивая его, после чего перекатывается на другой край кровати, облокачиваясь на подушки и усаживает вампира на свои бедра, смущённо глядя в глаза насыщенного шоколадного цвета. На устах Кола играет смущенная улыбка, а молочная кожа уже горит ярким румянцем. Майклсон опирается лбом о лоб Ника, закрывая глаза и усмехаясь спрашивает: — Ты что творишь, а? В ответ Ник лишь игриво усмехается, шепча в ответ: — Я думал, тебе нравится, – с напущенным драматизмом шепчет он, приподымая подбородок брата вверх, переходя влажными поцелуями на шею, – но я постараюсь остановиться.. если у меня хватит сил. Карие глаза Кола накрывают томные веки, подавая сигнал Клаусу: теперь он полностью принадлежит ему. И гибрид опять покрывает поцелуями эту изящную шею, королевское сложение плеч и ключиц, аккуратную впадинку под ухом, буквально мурлыча: — Кол, я тоже люблю тебя. Люблю. Тебя. Слышишь, – прижимаясь к груди спрашивает он, – я люблю тебя. Первородный шепчет это и обвивает брата в крепких объятиях, ощущая своим телом его сердцебиение. В этот момент Клаус понял, что отныне, этот звук – символ его новой жизни, его любви и его существования. Всевышние дали ему шанс, который выпадает раз в тысячу лет. Спорить о гуманности и этичности этого дара нет смысла, когда вы прошли через ад. Его старая жизнь никуда не делась, но сейчас она стала священной. Священной за подаренную возможность любить и быть любимым. Возможность ощущать мягкие поглаживания и поцелуи на лбу с тихими пришептываниями: «Я тоже люблю тебя, Клаус. Я тоже.» — Эй, Ник… Там что-то лежит, – отрываясь от поцелуев и прогибаясь через его руки к прикроватной тумбочке бормочет шатен, – записка, кажется. Ночью… Ее не было. «Он всегда был неугомонным», – пронесшиеся в голове мысли вызвали у старшего улыбку. Ник убедительно промычал что-то в ответ, продолжая сидеть с закрытыми глазами, подстраиваясь под движения Кола. — Кажется, мы попали, – шелестя бумагой усмехается вампир, – это от Элайджи. «Хо-хо-хо, интересно. Казнить нельзя помиловать» Прочищая горло и принимая свою привычную саркастическую манеру, Кол начал читать записку вслух.        «Дорогой Ник и Кол, меня крайне обрадовал факт того, что вы смогли найти точки соприкосновения и решили все недопонимания между вами. Искренне надеюсь, что в ваших взаимоотношениях всегда будут царить согласие и понимание.. Проявлю наглость, но попрошу: пожалуйста, в следующий раз, трахайтесь проявляйте свои чувства чуточку тише. Особенно это касается Кола. Ваше благо, Ребекка ночевала не дома.       С любовью, Ваш Элайджа.» Ехидный смех прорывался из Клауса начиная с того самого момента как Кол начал читать второй абзац, а сам младший Майклсон засмеялся во все горло как только дочитал записку. — Видимо мы задали им горячую ночку, да, Ник? – соблазнительным тоном спрашивает вампир. — Боюсь, таких ночей будет ещё очень много, – кладя подбородок на плечо брата бормочет гибрид, фиксируя руки на его талии.

       ***

Прошло несколько часов, а первородные даже и не думали о том, чтобы встать с кровати. Они знали, что заслужили, по крайней мере, этот день. День для полного отдыха души и успокоения. Солнце светило уже по-дневному, ярко и временами жарко, из-за чего Кол сонливо кривился и прятался от него за лежащим на боку Нике, при этом что-то неразборчиво бормоча. Наверное, Ник никогда не видел его таким. Таким обычным, открытым и счастливым. «Любовь окрыляет», – с сарказмом когда-то думал Ник, но сейчас понимает смысл этой фразы от и до. Мир больше не был как прежде, он удивлённо осматривал свою комнату, замечая все больше деталей и мелочей, которые раньше даже в глаза не бросались. Будто до этого он видел мир через толстую мутную призму. Буквально один день назад он считал в этой комнате все настолько знакомым и приевшимся, что обратил бы внимание на перемены в комнате только после её полной перестановки. Его ублажало всё: маленькие подушки цвета океана, одетые в гладкую шёлковую ткань, на которой идеально ровно вышиты золотые лилии; роскошность антикварного светильника из латуни, поверх которого был надет красный кружевной чехол; зелёные ветви лозы, которые свисали сверху окна и аккуратно заглядывали в комнату. Хрустальная ваза… «А вот её я точно не помню…» На подоконнике стояла хрустальная ваза, под лучами солнца играющая отражениями и бликами, словно калейдоскоп. Внутри вазы, в воде стояли тонкие, почти сухие веточки с ярко–жёлтыми маленькими цветками, раскрывающимися множеством нежных лепестков. «Как мы раньше ее не заметили…» Ярко жёлтый букет наполнял комнату слабым, немного горьковатым, но приятным ароматом и золотым свечением. За окном стояли уже лысые деревья, а сами ветви букета выглядели почти мертвыми, но его цветки горят так ярко, словно бенгальские огни. — Кол… Откуда этот букет? – завороженно шепчет Ник, обращаясь к брату. Что-то его в этой картине поразило так сильно и глубоко, что на глазах опять стали наворачиваться слёзы. — Красивый, – с не меньшим восхищением прошептал Кол, выбираясь из объятий Ника. — Может, Элайджа принёс пока мы ещё спали? Несколько минут в комнате царило таинственное молчание. — Это ведь гамамелис, верно? – усмехаясь прерывает тишину кареглазый. — Да… А что? — Просто вспомнил кое-что… Эстер.. Мама. В детстве.. мама рассказывала легенды об этих цветах перед сном. — И что именно ты вспомнил? Губы вампира расходятся в смущенной улыбке, после чего он отвечает: — «Гамамелис приносит свет и надежду в самые темные места и мрачные времена.»