Научить улыбаться

      Они жили совсем недалеко от Смольного. Витя ходил в школу, его младшая сестра Сашенька — в детский сад. Отец с матерью работали на заводе «Красный треугольник». Витя был обыкновенным мальчиком восьми лет от роду, в этом году он закончил второй класс. Очень неплохо закончил, хоть для этого и пришлось отведать не раз отцовского ремня, но троек не было. Когда Витя принес домой дневник, папа обрадовался и сказал, что за это они в июле поедут в Крым. Мальчик грезил о теплом море, хотя море было и в Ленинграде. Поехать, впрочем, они не успели…       Тот июньский день запомнился мальчику навсегда. Прибежала с завода заплаканная мать и только к вечеру пришел папа. Мама тогда обняла их с сестричкой и плакала.       — Беда пришла, дети. Война, — сказала она им.       — Ничего, наши их быстро прогонят, — сказал тогда Витя.       Он действительно верил, что малой кровью и могучим ударом Красная Армия разобьет полчища врагов, чтобы задушить их в самом логове, но… Вечером по всему городу ожили репродукторы, по которым объявили невиданную доселе «воздушную тревогу». Мама подняла Витю и Сашеньку и побежала с ними по лестницам в бомбоубежище, где собирались соседи. Там Витя впервые увидел Веру — девушку, которая восьмилетнему мальчику казалась очень взрослой, хотя на деле ей едва исполнилось тринадцать лет.       Папа ушел на фронт бить проклятых фашистов, и дети проводили все свободное время у репродукторов, чтобы услышать, как Красная Армия бьет проклятых немцев, но из репродуктора звучало только: «Оставили… Оставили… Оставили…»       — Мама, это плохо? — спрашивал Витя, но мама только плакала и ничего не отвечала.       В июле пришло письмо от папы, в котором он писал, что они бьют немцев, о том, что нужно слушаться маму и не шалить. Это был обычный треугольник с полевой почтой, а вот в конце августа… В конце августа пришло другое письмо — прямоугольное, от вида которого у Вити подвело живот, а мама кричала и плакала так, что, казалось, обрушится потолок. Мальчик только успел прочитать: «…Ваш муж пал смертью…» Так не стало папы.       Первого сентября Витя пошел в школу. Он был еще слишком маленьким для пионерии, но какие-то поручения давались и октябрятам. Мальчик очень гордился этим и всегда старался выполнять все поручения. А шестого сентября ночью дом встряхнуло, окно в гостиной пропало, а с потолка в детской посыпались лампочки. Наверное, мама забыла включить репродуктор и объявление никто не услышал. А всего через два дня началось страшное время… Почти весь день Витя с Сашенькой провели в бомбоубежище, потому что город постоянно содрогался. Немцы бомбили его два или три раза.       После восьмого сентября бомбили почти каждый день, а потом и каждый день, это было очень страшно. Еще Витя очень боялся за Сашеньку. А потом стало мало хлеба. В город пришел голод. Еще совсем недавно мальчик мог покапризничать и не поесть чего-то, но теперь это было немыслимо. Мама отдавала почти весь свой хлеб детям, потому что это мама… Она умерла в середине декабря, когда уже началась та страшная зима. Но в октябре еще можно было жить… Потом ударили холода, и Витя уже плохо помнил. Мама умерла незаметно — просто не проснулась, и они остались одни, тогда их взяла к себе Вера. Та девочка, которая любила командовать. Она заботилась о них так, как будто Витя и Сашенька были ее родными. Вместе с Витей они ходили за хлебом, за водой. Вера устроилась на завод, и хлеба стало больше. Витя соврал, что ему уже десять и помогал гасить «зажигалки», чтобы сделать хоть что-то, а Сашенька лежала дома под кучей одеял…       Это было малоприятное чувство — только просыпаешься, а уже холодно и просыпается голод. Это просто боль, которая гложет, рвет тебя изнутри. Витя старался не плакать, а Сашенька плакала, и ее было очень жалко мальчику, поэтому отдавал сестре свой хлеб. Это, правда, не помогло. В ночь на пятнадцатое февраля Сашенька умерла. Теперь надо было отвезти ее, чтобы девочку похоронили. Вера обнимала Витю, но слез уже не было. Ни слез, ни сил…       — Возьмешь саночки и отвезешь к мосту, хорошо?       — Хорошо, я… Только ты не умирай, пожалуйста…       — Я не умру, обещаю.       Вера всегда выполняла свои обещания. Отличница в школе, она привыкла отвечать за свои слова и руководить другими. В другое время такая манера, возможно, раздражала бы, а вот сейчас это было то, что нужно. Вера заменила Вите и… Сашеньке маму. И вот теперь нужно везти Сашеньку… Мальчик едва стоял на ногах, но Вера ушла на завод, потому что нужно было работать, чтобы есть. А Витя положил завернутое тело сестренки на санки и медленно побрел в сторону моста. Эта зима лишила его всех эмоций, сделав равнодушным. Он больше не мог улыбаться, да и плакать тоже. Закованный в лед город, лишенный тепла, света, водопровода, всего… Этот город жил и боролся. Боролся, чтобы жить. Его не могли поставить на колени, и не поставят. Такие рассуждения Вити придавали сил мальчику, он уже почти дошел до моста, когда вокруг все взлетело, стало очень больно и жарко. Наверное, мальчик закричал, вот только сам он своего крика уже не слышал.

***

      Вчера вечером Вернон за что-то разозлился на Гарри и сильно побил его ремнем, зашвырнув потом в чулан, как куклу. Девятилетний мальчик ударился виском о выступающую железку и… Если бы мальчик хотел жить, как хотят этого дети — истово, яростно цепляясь за жизнь, то его магия, возможно, смогла бы все исправить, но мальчик больше всего на свете хотел как раз умереть. Он хотел к маме. Поэтому магия не стала насильно удерживать душу.       Но все же этот малыш был слишком важен для судьбы этого мира, поэтому в теле девятилетнего Гарри Поттера оказался Витя, принесший с собой память в полном объёме, которая частично заместила память Гарри. Почему же так случилось?       Гарри Поттер был мертв целую минуту. Целых шестьдесят секунд кровь не проходила свой круг, не получали кислород сердце и мозг. Другие органы тоже, но там все-таки попроще. В не получавшем питательные вещества и кислород мозгу начали отмирать клетки, в том числе и ответственные за память. А сердце… Впрочем, ослабленный миокард, может быть, вылечит магия. А может, и нет. На все воля Магии.       Магия — это сила, а не живое существо, сидевшее в Гарри, и ориентировалась, если так можно сказать, она на душевное восприятие самого мальчика. Сколько ресурсов на восстановление душа Гарри готова отдать. Только душа уже была не Гарри, а мальчика, близкого к дистрофии, потому фактические ограничения и исчезли. Под утро ребенок походил на маленького худого старичка: глаза и скулы глубоко ввалились, на руках, ногах и лице висела кожа, через которую отчетливо проступали кости. Конечно, это не было дистрофией, но выглядело очень страшно.       Так как о Гарри забыли на долгих три дня, давая ему лишь воду, то его магия смогла поправить очень многое, а смерть, ведь минуту мальчик был мертв, избавила его от всех ограничений, блоков, зелий… Если они были. Одновременно с этим вышли из строя все артефакты, которые могли бы быть на него настроены. Были ли такие на самом деле, нет ли… Кто знает?

***

      Утро ознаменовалось визгом. Сначала это был визгливый голос Петуньи Дурсль, требовавшей, чтобы «урод» шел готовить завтрак, а потом абсолютно истеричный визг, похожий на тот, что издает поросенок, когда его собираются прирезать. Мальчик вышел на свет и посмотрел на Петунью, а потом прошел на кухню и увидел хлеб. Огромную булку белого хлеба, которая походила на виденное им когда-то давно. До войны. Мальчик замер и стоял, глядя на то, что могло бы спасти Сашеньку, маму и многих других мальчиков, девочек, тетенек и дяденек.       Он смотрел на чудо и чувствовал, что начинает дрожать. Потому что понимал, что точно попал к фашистам. Полузнакомый язык, визгливые приказы и страх тетки при виде советского октябренка выдавали в ней абсолютно немецкого фашиста, другого мнения быть не могло. «Надо их убить», — подумал мальчик, но силы оставили его, и он бы упал, если бы не был схвачен сзади за шиворот.       Вернон Дурсль никогда не считал себя подонком. Однако, когда сегодня он схватил удивительно легкое тело за шиворот и повернул к себе, то почувствовал себя… Где-то рядом. Еще совсем недавно полный сил, хоть и вечно голодный пацан сегодня выглядел так, что у мужчины подвело сердце.       — Тебя эти дни кормили? — с подозрением спросил Вернон.       — Нет, — без единой эмоции ответил ему мальчишка.       — Петунья! — взревел Вернон. — Ты не кормила мальчишку?       — Он не заслужил! — ответила искренне ненавидящая отпрыска сестры женщина.       — Ну ты и тварь… — удивленно, будто в первый раз, посмотрел на жену Вернон. — Как же я не заметил-то…       Вернон аккуратно посадил Гарри за стол и пошел звонить на работу, поглядывая на Петунью с удивлением и какой-то брезгливостью. Затем он вернулся, открыл холодильник, хмыкнул и достал оттуда бульон, из которого Петунья хотела сделать суп, но не успела.       — Сейчас поешь бульон, потом попробуем дать что-то потяжелее, — спокойно говорил Вернон мальчику, который безучастно смотрел на хлеб.       Сил схватить и убежать не было. Желания удивляться — тоже. А Вернон начинал понимать, что, жалуясь ему на мальчишку, Петунья вполне могла утрировать, чтобы сделать парню больнее… Или чтобы он, Вернон, убил его?