Голубые нарциссы

      Au, в котором Силко окончательно слепнет, а Джинкс сходит окончательно с ума.       Силко, краем пока еще видящего единственного глаза, посматривал через панорамное окно своего кабинета на мутные безоблачные серые отблески неба и устало потирал виски подушечками пальцев. Солнце в Заун никогда не светит, предпочитая естественное серое небо с блеклыми звёздами. В голове засело тонна мыслей, которые не торопились растворяться. Каждый новый отбирал у мужчины частичку жизни, предвкушая встречу со всеми теми, кого он успел убить за свою недолгую жизнь. Все грешники мира жаждут получить душу Силко. Он это прекрасно знал и не отнекивался от их, все чаще появляющихся в последнее время, бестелесных лап.       Мужчина внутренне застонал, когда почувствовал легкое головокружение от простого движения в сторону. Перед мутным взором появилось лицо маленькой Джинкс. Он горько усмехнулся, подмечая, что смертельная болезнь делает его слишком сентиментальным. За пятьдесят лет жизни, только последние десять мужчина то и дело сводит смысл своего существования к преемнице. Начиналось все банально: найти наследника – сильного духом, способного удержать бразды правления. Вырастить убийцу – верного помощника, способного нести море крови на своих руках. А закончилось в итоге банальной привязанностью, когда все, что хочется сделать – это защитить, огородить, не позволить застрять в пучине боли.       Силко знал, что рано или поздно ослепнет. Если не благодаря ране, оставленной любезными руками Вандера или же от рук химбаронов, то от количества химии в организме. Неизбежное всегда следует по пятам. Это урок, который он освоил еще с детства. Однако все это время он пытался замедлить нашествие неизбежного, что неплохо получалось благодаря Синджеду и его открытиям. Однако разговор, произошедший два года назад решил поставить точку над их общими стараниями…

***

      — Силко, —голос мужчины звучал устало, что было неудивительно в связи с последними событиями, — ты слепнешь...окончательно.       В кабинете повисла тишина, прерываемая прерывистым дыханием другого мужчины и каплями, падающими с потолка обветшалого здания. Синджед, сгорбившись, сидел перед лежащим Силко на операционном столе и смотрел сквозь него. Глаза его излучали разочарование и усталость. Тело Силко, закрепленное несколькими ремнями, оставалось неподвижным и напряженным из-за томительного ожидания воздействия мерцания в большом количестве.       Правый глаз Силко вяло бежал по комнате в поисках света, однако единственная лампа, горевшая над ними, нисколько не прибавляла освещения в потерявшем чувствительность глазе. Он судорожно вдыхал и выдыхал, борясь с приступом паники от услышанных слов. Хотелось мотнуть головой, однако фиксирующий, плотный ремень на шее, не позволял даже дернуться.        — Твой левый глаз способствует этому, поражая центральную нервную систему. В твоем правом глазе к моменту окончательной слепоты прекратится кровоток, сетчатка останется без питания. Сетчатая оболочка очень чувствительна к дефициту кислорода. Образовавшийся тромб будет поражать твой глаз частями, — Синджед замолчал, позволяя Силко переварить сказанное. Они уже ни раз поднимали эту тему, но благодаря стараниям мужчины удавалось продлевать видимость единственного глаза.       Ученый встал со стула и повернулся к инструментам, подготавливая их для Силко. В его руках то и дело появлялись разные склянки банок с последними исследованиями мужчины. Привычными действиями он смешал две банки при помощи шприца, взболтал и повернулся обратно к боссу.       Наклонившись над лицом мужчины, он прохрипел: — Не напрягайся так сильно, иначе будет больно. — Силко на это скрипнул зубами, хотелось съязвить в привычной манере, но как бы он не старался сфокусировать взгляд на ученом не получалось. Синджед раздосадовано вздохнул через маску и заметил, как Силко задержал дыхание. Он ядовито улыбнулся через маску, понимая причину такого поведения мужчины, а затем одним, отточенным движением влил необходимую дозу в изуродованный глаз.       Тело под ним взметнулось вверх, вбиваясь в толстые, кожаные путы, натирая руки до покраснений. Сколько бы Силко не переносил эту процедуру, привыкнуть к ней было невозможно. Каждая частичка тела страдала, выворачивала кости, принося невыносимую боль. Пока Силко бился в агонии, выискивая отблески света в комнате ученого, отчаянно хватал ртом воздух, над ним опять выросла массивная фигура ученого с новым шприцем. Он знал, испытывал это на себе, однако не мог избавиться от неприятных мурашек, когда рука мужчины останавливалась под здоровым веком. И самое ужасное заключалось в том, что ни один антибиотик, наркоз не разрешался во время невыносимых уколов. Оставалось только кричать в пустоту, срывать голос и обмякнуть от бессилия.       После этого ему требовалось, как минимум два часа проваляться в кабинете Синджеда в бессознательном состоянии и только потом, собрав все силы, приложив огромные усилия, натянуть на лицо бесстрастную маску и вернуться к делам, к Джинкс.       Когда спустя долгое время, он шатающей походкой остановился возле двери, его окликнул голос ученого:       — Девчонка догадывается. Она заходила ко мне и смотрела глазами полного безумия. Ей нужно, — закончить предложение ему не дает мутный, расфокусированный, злобный взгляд мужчины напротив. И этого хватает, чтобы ученый нахмурился пуще прежнего, но замолчал, отвернувшись к инструментам.       Хлопнувшая дверь за спиной, тяжелые шаги, а также привычная тишина послужила отличной возможностью присесть на единственный свободный стул и перевести дух.       Боль в голове отдается новой пульсацией, а опрокинутый пятый стакан виски служит неким подобием антибиотика. Естественно, это не снимает боль, конечно же, голова, глаз и тело не перестают нещадно болеть, но зато размытое сознание позволяет хотя бы на несколько минут забыться. Погода за окном ухудшается с завидной частотой, как и самочувствие мужчины. Прозрачные стекла демонстрируют исхудалое тело мужчины, а противно тикающие часы, отдаются гулом в голове.       Понимает ли Силко, что Джинкс, возможно, догадывается об этом? Определенно. Как долго? С того времени, когда она застала его судороги в кабинете…

***

      — Силко, — протяжно тянет девушка, ввалившись в кабинет, как обычно без стука и ошеломленно застывает у раскрытой двери, застав на полу возле рабочего стола, мужчину в судорогах. Вокруг него лежат разбросанные бумаги, мелкие осколки от опрокинутой бутылки и недокуренная сигара. Одна нога вытянута вперед, вторая же лежит под мужчиной, в то время, как рука тянется к игле, так некстати находящейся в самом дальнем углу стола.       Джинкс ругается последними словами, с разбега преодолевает расстояние между ними, цепляет тонкими, подрагивающими пальцами инъекцию и опускается, сдирая колени, перед мужчиной. Он успел упасть полностью на пол и все его тело неестественно выворачивается, словно кто-то раздалбливает ему кости. Так выглядит боль, думает Джинкс, пока не влила мерцание в невидящий глаз и не застает ужасную, леденящую душу картину.       Некогда вывернутая рука Силко толкает ее со всей силы, отчего та сильно ударяется пятой точкой о пол, ноги мужчины скрипят по паркету, словно куча мышей, ногти вбиваются со всей силы в пол, сдирая их до крови. Голова мужчины в один момент откидывает назад, вырывая из горла хриплый стон, превращающийся в протяжный вой. Джинс содрогается внутри. Никогда, еще ни разу в жизни она не видела мужчину в таком состоянии. Ни тогда, когда делала ему чертовы уколы, ни тогда, когда заставала его с ранением и даже не во времена приступов. Она громко всхлипывает от увиденного и подрывается с места, как только Силко начинает яростно биться головой о пол.       Зафиксировать, удержать от ударов, не дать навредить себе еще больше просится в ее голове, пока она старается изо всех сил держать его за руки. В отмщение мужчина впивается острыми ногтями ей руку, и она сдавленно хныкает от боли, но ни на секунду не убирает их.       — Силко, — умоляет она, — Силко, пожалуйста, хватит, приди в себя, — она обхватывает его теперь уже и ногами, когда чувствует, как его тело начинает содрогаться под ней. — Силко, — орет она изо всех сил и, к счастью, в комнату вваливается Севика, швыряя девчонку к ногам мужчины, а сама стальными пальцами фиксирует ему руки и крепко держит голову между коленями, не позволяя болтать ею. Брошенного злобного взгляда со стороны женщины хватает, чтобы она поняла намерения правой руки босса и теперь Джинкс лежит на коленях Силко, удерживая его. Так продолжается десять минут, а потом мужчину отпускает, и он теряет сознание, впадая в мрак.       Севика разминает шею, а затем кивает девушке, чтобы та подготовила диван. Когда Джинкс, выполнив поручение возвращается, чтобы помочь донести мужчину, то Севика презрительно фыркает и подхватывает ослабевшего мужчину на руки и осторожно опускает на кожаный диван.       Джинкс понимает сразу: по глазам, по поведению, по вернувшемуся в мгновение ока спокойствию, что женщине данное состояние мужчины известно. Это выводит ее из себя, и она хватается за ее одежду и ненавистно смотрит снизу-вверх.       — Что.Это.Было? — по слогам цедит Джинкс, вызывая у последней недовольное ворчание. А затем металлическая рука, не прилагая особых усилий, разжимает девичьи пальцы и небрежно отпускает. Она презрительно смотрит на мелкую перед собой и закатывает глаза от раздражения.       — Спроси у него сама. Меня в свои семейные разборки не вмешивайте, — звучит холодно, как и подобает наемнице. Этого хватает, чтобы Джинкс сжала кулаки и заиграла желваками, но ничего против Севики у нее нет. Силко доверил какую-то свою тайну Севике, а не ей! И от этого сносит крышу не хуже собственных видений.       В последний раз бросив взгляд на мужчину, оценив его состояние, и, видимо, оставшись удовлетворенной, она небрежно обращается к чокнутой по ее мнению синеволосой: — Заранее приготовь компресс и лекарства. Они в нижнем ящике справа, в самом дальнем углу, под синей папкой, — Взгляд Джинкс метает молнии от сознания, что женщина осведомлена до такой степени, что знает расположение необходимых лекарств. Севика наслаждается мимолетным чувством победы и пускается прочь из комнаты босса. Эта малявка никогда не ценила заботу и любовь Силко, а душевное состояние чокнутой никоем образом женщину не волнует и не касается. За это ей дополнительно не платят, а, следовательно, делать ей тут пока что нечего.       Когда за Севикой негромко закрывается дверь, Джинкс срывается и визжит в сторону ушедшей женщины. Хочется выцарапать глаза, стереть поганую, язвительную улыбку с лица наемницы, но все, что она может сделать – это сжимать кулаки и нестись, как тайфун по кабинету. Продолжается это недолго, так как ее взгляд сразу же цепляется за мужчину, который дрожит то ли от холода, то ли от температуры. Она быстро подходит к шкафу, достает оттуда плед и укрывает его. Параллельно кладет руку на лоб, отмечая про себя, что он не горячий. Девушка садится на пол, откинув голову на потертую обивку дивана, рядом с ногами Силко и закрывает глаза.       Ему и правда пришлось тогда рассказать о слепоте его девочке. Она клялась, что найдет лечение, приведет лучших врачей из Пилтовера, но спасет его. Он долго прижимал ее к себе и успокаивающе гладил, а сам думал, что еще не готов рассказывать ей об обратной стороне монеты. Он не станет подвергать ее эмоциональное состояние опасности. Он не станет губить свою девочку раньше времени, но вот только сдержать обещание не всегда удается.       Силко потирает виски от не щадящих атак в виде воспоминаний и думает о том, когда он понял, что все пошло к черту. В начале были легкие, ничем не примечательные, сроднившиеся, как вторая личность, головные боли и тошнота. Затем он стал замечать за собой слишком частую усталость, нарушение чувствительности в конечностях, чувство ползания мурашек по лицу. Это стало первым, остерегающим звонком с той стороны. Стало волнительно, когда во время встречи с химбаронами, он ощутил затруднения при разговоре и приливы к голове. Это стало вторым и настораживающим звонком. И окончательный, пугающий до чертиков звонок с мира мертвых, раздался, когда он стал видеть пятна перед глазами и зрительные галлюцинации. Снижение зрения единственно видящим глазом стало для него ударом. В голове поселился рой мыслей о том, как можно от этого избавиться и тогда Синджед протянул ему руку помощи на какие-то жалкие пять лет.       Силко никогда бы себе не признался, но он боялся ослепнуть, остаться немощным. Однако в течении нескольких лет ему удалось свыкнуться с этой мыслью и убедить себя, что сможет не только жить в таком состоянии, но даже управлять Зауном. В конце концов, у него есть его любимая Джинкс, которая станет его глазами и голосом. Однако его планам не суждено было исполниться…       «Ты умираешь», — так сказал ему Синджед. Просто, кратко, без сочувствия, как само собой разумевшееся. И Силко принял это: спокойно, без страха, без злости, сидя в окружении бутылки высококлассного виски. Все, о чем он думал была Джинкс, его Джинкс, с которой предстоял трудный разговор. Он чувствовал, что ему осталось очень мало, смерть наступала ему буквально на пятки.       Свет лампы уже мерцал не так ярко, как того хотелось бы, вместо привычных силуэтов виднелись темные блики, писанина выполнялась Севикой и Джинкс была не настолько глупой, чтобы не понять. Силко запрокинул в себя очередную порцию. Стоило набраться смелости перед разговором. Джинкс вот-вот должна была вернуться с вылазки. Он чувствовал, что это единственный шанс данный ему, и мужчина был намерен полностью воспользоваться им, пока девушка не отдалилась от него еще больше.       Раньше он всегда предпочитал закрывать глаз, чтобы отдохнуть, расслабиться. В какой-то степени это позволяло уменьшить мигрень, однако сейчас мужчина отчаянно пытался вглядеться в то, что его окружает. Каждый раз, когда он видел темноту перед собой, мужчина захлебывался и немедленно открывал глаза. Этот страх преследовал его долгое время, следуя тенью по пятам мужчины, в придачу с синяками под глазами из-за бессонницы. Со временем он научился жить с этим, свыкнулся с мыслью, что помимо слепоты наступит незамедлительная смерть, которая выкрадет его в свои владения.       Чувствительный нюх уловил оттенки сладких, приторных духов, пыли, а также запах крови. Он повернул голову в сторону и, к огорчению для себя, не разглядел как не старался, сколько бы раз не моргал, синюю макушку. Лишь темнота раскрывала объятия перед взором, с нахальным оскалом, дразня разными оттенками ночного бриза. Силко тяжело сглотнул, осознавая, что остался последний, окончательный шаг в бездну.       Он дрожащей рукой поманил девушку, выискивая ее силуэт перед собой, однако Джинкс раскачивалась из стороны в сторону, не давая поймать себя. Он понял, что она рядом, когда тонкие, девичьи пальцы схватили его за руку. Ощущать под руками ее пыльные холодные пальцы было приятно. Мужчина поднял и прислонил ее ладонь к глазу. Девушка чувствовала кончиками пальцев подрагивающие ресницы, трепещущие веки и огрубевшую кожу.       — Сядь, — прозвучало хрипло, не так как планировалась, но Джинкс выполнила просьбу мужчины незамедлительно, забираясь на его колени. Упираясь спиной к мужчине, она позволила себе расслабиться. В объятиях Силко было всегда тепло, уютно, безопасно. Мужчина обернул руки вокруг тонкой талии и зарылся лицом в густые, синие волосы. Их руки слетаются, принося ощущение покоя. Это стало традицией сидеть вот так, без разговоров, в полной тишине и наслаждаться присутствием друг друга.       — Мне нужно кое-что тебе сказать, — Силко выдохнул возле уха девушки. Он знал, что ему не нужно видеть, чтобы понять, насколько внимательно она слушает его. Джинкс обнимает его локти своими руками и мурлычет мотив песни, которую он ей когда-то пел в детстве. Он улыбается воспоминаниям и гладит ее по волосам.       — Я, — Силко тяжело сглотнул, — умираю, — он долго думал о том, как преподнесет ей правду, сможет ли она спокойно выслушать, если обрушить все разом. Он репетировал разные варианты перед зеркалом в ванной, представлял в голове разные исходы этого разговора и остановился на самом безжалостном. Тело под его руками дернулось, но мужчина удержал ее в том же положении, не позволяя вывернуться из объятий. — Я умираю, но у меня есть ты, Джинкс, как и я у тебя. — Джинкс напряглась, желая повернуть голову в его сторону, чтобы увидеть изнеможенное мужское лицо, но мужчина не позволил ей это сделать.       — Жизнь без тебя и есть ад, — прохныкала Джинкс, поцеловав руку мужчины. Силко осторожно наклонился к ее затылку, прислонившись лбом, тихо прошептал:       — Я буду жить в тебе, Джинкс. Ты будешь носить мое бремя и идеи. Мы будем неразлучны, чтобы не случилось…       Последняя фраза, сказанная мужчиной, заставила девушку окончательно повернуться к нему и приподнять голову мужчины за подбородок, выискивая во взгляде Силко надежду на то, что она ошибается. Губы ее дрогнули, из глаз полились непрошенные слезы, и она кинулась со всей силы обнимать Силко.       Он подхватил ее и мягко погладил по спине, убаюкивая. Джинкс вцепилась в жилет мужчины, плечи ее подрагивали, тело дрожало и по комнате раздавались тихие, жалобные завывания.       Силко был благодарен, что его девочка не стала расспрашивать его. Выслушала, разделила боль, вынимая из тела застрявшие осколки. Между завываниями раздался дрогнувший голос Джинкс, напевающий строчки их песни:

«My love, my love My fearless love I will not say goodbye Sea may rise Sky may fall My love will never die»

      Он горько улыбнулся, раскрывая дрожащие губы, беззвучно подпевая, позволяя впервые оплакивать себя. Два несчастных человека сидели и плакали, сжимая друг друга в объятиях, позволяя испить до дна чувства друг друга.       Джинкс заскулила в голос, когда рука родного человека, обнимающая ее, перестала это делать, сорвавшись вниз. Она опустилась перед ним на колени, поднимая повисшую, как кукла руку, и прислонилась к ней лицо. Уставший от кошмаров, беззащитный перед своим прошлым, Силко навсегда закрыл глаза. Позади Джинкс стояла сама смерть, которая заждалась его сильно и протягивала руки. Где-то за пределами его сознания рыдала Джинкс, цепляясь пальцами за остывающее тело, силясь разбудить, выкрикивая, чтобы забрали и ее. Подняв на него глаза, она заметила на его лице застывшую, легкую улыбку. Джинкс поднялась на ноги и поцеловала мужчину в теперь уже навсегда закрывшийся синий глаз.       Мир продолжал вращаться вокруг своей оси. Ничего не изменилось: часы продолжали громко, раздражающе тикать, в клубе звучала отвратительно-громкая музыка, зауновцы получали дозу мерцания, пилторовцы погрязли в похоти и лишь сердце Силко остановило свою жизнедеятельность, а вместе с ним и умерла и девушка, которую звали Джинкс.