Арс, че, больно?

      Когда Арсений впервые слышит эту фразу, она совершенно ничего не значит.       Они пробуют новую импровизацию, на его руках шокеры, а Стас жмет на пульт, зная, что первый разряд достанется Попову. Арсений знает это тоже. И хотя в театре импровизаций в Питере шокеры они уже использовали, сейчас разряд тока все равно становится для него неожиданно болезненным. Предплечье будто стягивает тугой веревкой, резкая боль расползается по руке, и Попов неконтролируемо сгибается всем телом, громко вскрикивая.       В комнате раздается смех парней, и все это кажется довольно странным, если не знать, что буквально минуту назад Попов храбрился и клятвенно заверял всех, что у него даже палец не дернется. На самом деле, его палец, может быть, и не дернулся, но сам Арсений — совершенно точно да, и после такого парни не могут сдержаться.       После крика Попова Сережа со Стасом еще секунду смотрят друг на друга, а потом взрываются раскатистым смехом. Слыша их, не выдерживает Дима — смеется, уткнувшись в свою руку и всхлипывая, так, что на глазах появляются слезы. А Антон распахивает широко глаза, его плечи трясутся от смеха, но его так веселит вся эта ситуация, что он не может издать ни единого звука, лишь пальцем тыча в Арсения.       Попов все это время так и стоит, согнувшись, и мысленно корит себя за преждевременные заявления, понимая, что подколов не избежать. Когда смех понемногу стихает, Арсений возвращает свое тело в вертикальное положение, обводя всех взглядом а-ля «ну, может уже хватит?» и тяжело вздыхает.       Арсений уже хочет предложить попробовать всем остальным испытать на себе шокеры, чтобы он также посмеялся, но не успевает.       — Арс, че, больно? — слова Антона эхом пролетают по комнате, но в них не слышится ни капли встревоженности. Антон смотрит прямо на Попова с ехидной ухмылкой на лице и целенаправленно его подначивает, поддразнивает, хочет, чтобы тот среагировал на его выпад.       Парни тут же затихают, уставившись на Арсения и ожидая реакции, а тот хмурит брови, задумчиво поджимает губы, будто сомневается, но уже через секунду его глаза светлеют.       — Больно! — ответ звучит чересчур самоуверенно и громко для того, кто признает свою ошибку, и Антон прищуривает глаза, ожидая подвоха.       Когда Арсений демонстративно кладет свою руку на сердце, всем своим видом показывая, что ему жутко больно совсем не от удара тока, а от предательства друзей, все снова взрываются хохотом. Попов самодовольно смотрит на Антона, желая показать, что последнее слово за ним, но по итогу видит, как Шастун добродушно ему улыбается, качая головой в знак одобрения, и Арсений смеется вместе со всеми.       В следующий раз, когда Антон говорит эту фразу, что-то меняется.       Они снова импровизируют. Арсений снова на передовой — теперь уже воюет с мышеловками на пару с Димой. И Арсений, как и всегда, себя совершенно не щадит, делая кучу ненужных шагов, пытаясь вызвать смех зрителей.       Шаг вправо — щелк. Шаг влево — щелк. Арсений вскрикивает, поджимает пальцы ног, но все равно что-то говорит, поддерживая историю Позова, а на заднем фоне Шастун от каждого щелчка морщится, замечая, на каких болезненных местах смыкаются ловушки.       Если говорить честно, то и за мучениями Димы Антону наблюдать неприятно, но тот хотя бы знает меру и лучше лишний раз постоит, чем наступит на мышеловку. Арсений в этом плане — человек без явно видимых границ. Как говорит он сам — готов на все, чтобы дарить людям лишние минуты жизни, как думает Шастун, когда очередная мышеловка остается прямо на пальцах Попова, — дурак и мазохист.       И это Антон еще не знает, что буквально через несколько минут Попов соберет десятки щелчков мышеловок за раз, всем своим телом делая волну прямо на полу. Когда Арсений это делает, зал ревет, шум аплодисментов заглушает болезненные стоны Попова, а Шастун, который этого совсем не ожидает, подпрыгивает со своего места, вскидывая руки вверх и издавая вопль удивления.       Пока все до сих пор поверить не могут, что только что произошло, Воля уже жмет на кнопку, оповещая о завершении импровизации. Антон все еще с открытым от удивления ртом видит, как Арсений с трудом поднимается и снимает черные очки с глаз, улыбается и делает вид, что ничего необычного не случилось.       Шастун сам терпеть не может все, что связано со страхом и болью, и поэтому Арсения, который добровольно пошел на такой шаг, не понимает, но не восхищаться им не может. Взгляд, полный восхищения и ужаса, он скрыть не может и после этих съемок, видя, как Попов в гримерке скидывает с себя образ всемогущего и шипит от боли, пока поднимает руки и стягивает свою футболку.       Глаза Антона непроизвольно ползут по выпирающим лопаткам вниз, прослеживают точки родинок, рассыпанных по всей спине, и замирают на огромных красных отметинах, которые уже начали наливаться лиловым багрянцем. Попов стоит к нему спиной, ссутулив плечи и разглядывая свои стопы, тоже покрытые саднящими ранами, и в этот момент он кажется Шастуну таким уставшим, ранимым и беззащитным.       В голове Антона еще не успевает сформироваться мысль, а рука уже тянется в сторону Арсения. Шастун понимает, что делает только тогда, когда уже касается обнаженной спины, а Попов под его пальцами застывает.       Дыхание Антона сбивается, а мозг отказывается что-то контролировать, и когда его пальцы очерчивают границы узора синяка, кажется, что они живут сами по себе. Плечи Арсения мимолетно двигаются, будто от сквозняка, но сам он все еще стоит неподвижно, ожидая, что будет дальше.       Глаза Антона бегают по всей поверхности спины Арсения и останавливаются на ямочках внизу спины прямо над краем джинс, и только тогда Шастун сглатывает, осознавая, что молчание затянулось, а его действия выглядят странно даже для него самого.       — Арс, больно? — голос Антона тихий, но Арсений все равно вздрагивает, а потом осторожно поворачивается к нему.       Рука Шастуна скользит по плечу и оказывается прямо на груди Попова, где красуется еще не один кровавый подтек, а Арсений смотрит Антону прямо в глаза, явно не понимая, что происходит.       Арсений тогда впервые замечает в зеленых глазах не только игривость и волнение, но и что-то другое — неосязаемое, несформировавшееся, нежное. И Арсений пугается, потому что внутри себя чувствует что-то похожее.       На вопрос Антона сил хватает только кивнуть головой, отводя взгляд, а все тело Арсения уже следует сигналу головы — бежать. Рука Шастуна безвольно повисает в воздухе, и его сердце бьется непозволительно быстро, а Попов уже широкими шагами удаляется от гримерки, ощущая, как следы от руки Антона горят на его теле.       В первый раз эта фраза Арсению даже не запоминается. Во второй она его пугает. Зато в последующие годы она становится для них чем-то привычным и обыденным.       Арсений даже не знает, почему стал считать эту фразу их. Просто каждый раз после шокеров или мышеловок Шастун теперь неизменно задает этот вопрос. Просто каждый раз Попов, прежде чем ответить, на секунду замирает, потому что в голове всплывают картинки, как его обнаженной кожи касался Антон. И каждый раз рассеянный взгляд Антона говорит о том, что тот вспоминает то же самое.       Арсений к этому вопросу привыкает. Ждет его, поворачиваясь в направлении Антона, еще даже до того, как тот открывает рот, чтобы спросить. Антон его эти взгляды замечает, улыбается открыто и чуть вызывающе, смотрит прямо в глаза и, наконец, спрашивает.       «Че, больно, Арс?» — замечаешь ли ты, что я смотрю на тебя чаще, чем положено коллегам и друзьям? «Больно, Арс?» — ты тоже запоминаешь каждый момент, когда мы вдвоем на сцене, каждое самое мимолетное касание, каждую совместную шутку? «Арс, больно?» — ты тоже это чувствуешь? Я, правда, не знаю, что именно, но ведь чувствуешь? «Арс, ну больно что ли?» — ты тоже боишься? Тоже думаешь, что это неправильно?       Ответы Арсения на все вопросы можно даже не слушать. Неозвученные вопросы Антона находят ответы в самом поведении Попова. Антон видит, как тот глазами все время его ищет, как Попов сам его провоцирует и подставляется под прикосновения, видит, что от его реакции Арсений горит еще ярче. Еще он видит, как Арсений потом взгляд быстро отводит, будто пойманный на преступлении, как хмурит брови, отходит дальше от него и избегает разговоров с ним наедине.       И Антон его понимает. Ему самому все это непонятно и страшно до чертиков. Он и сам не прочь сбежать от всего это внутри себя, но каждый раз желание быть ближе к Арсению побеждает. Терпение Антона добродушно прощает Попову все его равнодушие, закрытость по отношению к нему и даже жизнь в Питере, где Арсений не с ним — с женой, с дочерью.       Шастун терпеливо пытается скрыть все свои эмоции, заставить себя поверить в то, что это неправильно, изменить то, что чувствует. Раз за разом Антон все больше закрывается в себе, не отвечает на естественные желания своего тела, блокирует все, что связано с Поповым.       В итоге, когда вопрос звучит снова, он перестает быть только их.       На этот раз Арсений вопроса не ожидает — Антон на сцене, прямо перед зрителями, никогда такое не спрашивает. Поэтому когда голова Арсения в шлеме подвергается удару со стороны Антона, Попов просто морщится. Когда он ощущает повторный удар, его охватывает раздражение. А когда слышит, как Шастун ехидно говорит их фразу при всех, теряется.       — Че, больно? А-арс, че, больно? — голос Антона буквально сочится колкостью, а Арсений застывает в непонимании, обхватывая руками голову.       Арсений почти уверен, что Антон делает это не случайно, слишком уж уверенно и громко звучит фраза. И даже шутка Шастуна после этого, хотя и спасает ситуацию перед зрителями, для самого Арсения не спасает уже ничего.       Весь этот напор Антона на этих съемках, все напряжение между ними, косые взгляды выливаются сейчас в странную ситуацию, а Попов даже не может придумать цепкий ответ, потому что знает истинную причину случившегося — ту, что сидит прямо в первом ряду.       Арсений гулко проглатывает странную злость и пытается абстрагироваться от Антона, и у него это даже получается, пока они не оказываются в одной из гримерок, празднуя окончание съемок.       В гримерку набивается куча человек, все говорят, шутят, поздравляют друг друга, а Арсений стоит, прислонившись к стене у двери, и не может отвести взгляд от них. В этот момент стаканчик с пивом кажется странно-тяжелым, голова раскалывается от несформировшихся мыслей, которые не отпускают его весь день, а глаза все равно ползут в сторону тех двоих, которые по неприятному стечению обстоятельств оказались прямо напротив.       В горле Попова пересыхает, когда Антон демонстративно закидывает руку на плечо Иры, а слова песни, которую все поют, сливаются в одну фразу — «Арс, больно?».       Арсений не знает, больно ли ему. Его чувства уже на протяжении нескольких лет даже для него самого — загадка. Он сам теряется в своих ощущениях, и даже сейчас, глядя на Антона, нежно убирающего за ухо выбившуюся прядку волос Ирины, не понимает, почему внутри так все горит.       Все действия Шастуна показательно-демонстративны, наигранны, и Арсений уверен, что предназначены для него одного, вот только что доказать ему этим хочет Шастун — хоть убейте, не понимает. Чувствует только, как его ребра стягивает все туже, комок в горле нарастает, а выдавить даже натянутую улыбку не получается от слова совсем.       Попову очень хочется прекратить все эти ощущения, но, видимо, в тот день этому не суждено случиться, и Журавлев, в прямом эфире сообщающий, что Антон этой ночью с Ириной, совсем ему не помогает.       Вспышкой в голове Арсения проносятся руки Антона, скользящие по женскому телу, и Попов себя уже не контролирует, нервно вытаскивая сигарету из пачки. Понимающий взгляд Матвиенко остается благополучно проигнорированным, а привычка, от которой Арсений отказался еще в молодости, снова, как в первый раз, обжигает горло дымом, оставляя вкус горечи на языке.       Дым тогда отравляет весь воздух в комнате, а Арсений глотает его, заставляя себя забыть обо всем, но забыть уже мелькнувшую, и наконец, сформировавшуюся мысль ему не удается. В ту ночь Шастун, отчаявшись, находит утешение в нежных поцелуях Ирины, а Арсений, делая затяжку за затяжкой, признается себе, что влюблен в него.       Когда через несколько месяцев Попов приходит без кольца на безымянном и на удивленные взгляды отвечает просто и без ужимок — «развелся», Арсений ждет реакцию лишь одного человека.       Когда Шастун никак не реагирует ни в первый день, ни во второй, ни через неделю, Арсений начинает нервничать и злиться, хотя головой понимает — Антон ему ничем не обязан.       Когда через месяц они собираются на квартире Матвиенко, Попов уже не смеет даже надеяться, и зря, потому что Антон под небольшой дозой алкоголя, наконец, к нему подходит.       Арсений берет банку пива из холодильника на кухне, когда сзади раздаются шаги, и его накрывает тенью, которая явно выше него самого.       — Арс, больно?       В этот момент Попов не может сдержать ухмылку, потому что именно этого он ждал от Антона. Вопрос, который он не слышал с того самого раза, ощущается как что-то родное, а в голове Арсений уже рисует себе картинку, в которой Шастун за его спиной улыбается тоже.       В полной уверенности в том, что вопрос — лишь повод к нему подойти, чтобы расставить все точки над «i», Арсений расслабленно поворачивается на сто восемьдесят и бесстрашно встречается глазами с Антоном. Через мгновение уверенность Арсения рассыпается под серьезным и действительно переживающим взглядом и отсутствием улыбки на лице Шастуна.       Арсений и сам рассыпается, потому что Шастун так близко и смотрит так внимательно, и все, что сейчас хочет Попов, все, что хотел последние месяцы — поцеловать его.       Терпеливым Арсений никогда не был, и менять это именно сейчас не собирается, поэтому шаг в сторону Антона дается ему легко. Теперь они стоят почти вплотную, и Попов чувствует, как банка пива начинает скользить вниз по его руке, но не обращает на это внимание, протягивая другую руку прямо к щеке Антона.       Мимолетное касание заставляет сделать рваный вдох, а настороженные глаза Шастуна вызывают сомнения, но Арсений так устал переживать, прятаться, закрываться в себе, что сейчас просто не дает себе времени отступить и решительно тянется к его губам.       Арсений уже мысленно ощущает его губы на своих, но в последний момент Антон резко отводит голову в сторону, а банка пива все-таки выскальзывает из рук, падая на кафельный пол.       Ухмылка сползает с лица Попова, а брови взлетают вверх, и Арсений так и стоит с приоткрытым ртом, совершенно не понимая, почему его оттолкнули. Он видит, как кадык Шастуна нервно дергается, а зеленые глаза смотрят с сожалением, и почему-то ему кажется, что он где-то облажался.       — Ира, — Антон называет лишь ее имя, но Арсению больше и не нужно.       Понимание приходит мгновенно, и Попов в отчаянии и стыде зажмуривает глаза, думая только о том, как мог допустить такую ошибку. В его реальности Антон преданно дожидался хорошего момента, чтобы быть вместе, и поэтому другие варианты он даже не воспринимал всерьез. Сейчас он видит — отстраненная поза, спокойный, чуть грустный взгляд, никакого надрыва, что был раньше. И нет, Антон его не ждал.       Руки Арсения начинают нервно теребить свободный край футболки, а в горле снова стоит ком, потому что Антон все так и смотрит на него, будто на нашкодившего ребенка — с укором и жалостью.       — Арс, так как? Больно?       И только сейчас Арсений понимает, что вопрос изначально был совсем не тот самый, не их. Антон лишь искренне интересовался, как он переживает развод с женой — никакого подтекста, никакого тайного содержания.       Одинокий смешок вырывается изо рта Попова, а внутри под ребрами что-то скребет, и Арсения хватает только на то, чтобы выдавить из себя хриплое «нормально, я нормально». Антон на это лишь кратко улыбается, неловко хлопает его по плечу, поддерживая, и выходит из кухни.       А Арсений думает, что ничего не нормально. Он устало прикрывает глаза и теперь смеется уже открыто, с каким-то мучительным отчаянием в голосе. Арсений смеется, потому что Шастун своим вопросом несколько лет назад предвосхитил все, что он сейчас чувствует.       «Че, больно, Арс?» — охренеть как. «Больно, Арс?» — больно так, что дышать трудно, и каждый вдох болью разносится по всему телу. «Арс, больно?» — от боли перед глазами застилает все пеленой, а короткие ногти впиваются в кожу ладоней. «Арс, ну больно что ли?» — больно. Вот только больно ему не из-за жены, а из-за Антона.       А самое смешное, что, кроме самого себя, винить ему в этом некого.       Когда эмоции утихают, первое желание Арсения — все исправить. Он даже уже придумывает план по завоеванию Антона, включающий в себя различные вариации ухаживаний, постоянное внимание и изучение имен всех его любимых футболистов.       А потом Арсений видит это. Видит, как Антон при упоминании Ирины всегда чуть наклоняет голову и улыбается одними уголками губ. Видит, как ее рука соприкасается с его, а лицо Шастуна расслабляется будто только от одного ее присутствия. Видит, как сам Антон под ее влиянием становится чуть спокойнее, чуть размереннее.       И Арсений понимает, что даже не будет пытаться что-то исправить. Попову тогда безумно трудно дается это решение, но он оставляет Антона в покое, выбирая между ним и собой его.       Решение Попов принимает одномоментно, почти не раздумывая, а вот последствия преследуют его еще долго. Ему приходится со стороны наблюдать, как развиваются их отношения, как они съезжаются, переезжают в Москву. Он видит их совместные фотографии, знает про совместные путешествия и каждый раз, стискивая зубы, слушает их общие истории.       И, наверное, Арсений должен был знать, на что шел, но по итогу все оказалось намного болезненней, чем он предполагал. Пустота и одиночество сжигают его изнутри, а облегчение приносит только то, что Антон, кажется, выглядит счастливым.       В конце концов, Арсений все же свыкается, наблюдает за происходящим лишь со стороны, не вмешивается в естественный ход событий. В такие моменты Арсений чувствует себя актером, играющим второстепенную роль, и он готов поспорить, что эта роль — лучшая из сыгранных им, но если бы был шанс ее не играть, Попов бы им точно воспользовался.       И Арсений, правда, уверен, что отлично справляется, пока не слышит ту фразу снова.       Они на концерте, играют вместе в Опциях, и Арсений полностью погружен в импровизацию, выстраивая сюжетную линию, когда Антон становится нервным и раздраженным, хотя видимой причины на это нет. Шастун делает резкие повороты в сюжете и совсем не слушает Арсения, а Попов удивленно хлопает глазами, потому что в работе они всегда понимали друг друга с полуслова.       Попов лихорадочно ищет причины такого поведения Антона, а на ум приходит только то, что перед импровизацией Арсений флиртовал с рассказывающими историю девушками, но Попов не дурак, чтобы думать, что это для Шастуна имело значение.       Голова Арсения кипит от перенапряжения, а сам он мысленно пытается вразумить Антона, но тот лишь продолжает все портить. Все парни смотрят с напряжением, зал почти не смеется, а Арсений уже чуть ли не мечтает закончить этот позор, когда слышит Антона.       — Ты никогда не борешься за то, что ты действительно хочешь, и поэтому ты никому не нужен.       Эти слова совсем выбиваются из контекста, а Антон смотрит прямо на Арсения, не моргая, и Попов не знает, чувствует — Антон говорит это лично ему. Попов непонимающе прищуривает глаза и дергает плечами, будто спрашивая «какого черта», но Шастун уже отворачивается.       Все оставшееся время концерта Арсений находится в какой-то прострации, импровизирует, шутит, общается со зрителем, но думает только о том, что значат слова Антона. Шастун с ним больше старается не контактировать, а Арсений и не против, потому что, как бы там ни было, сказанное его задело. И ладно бы это было в контексте истории в форме шутки, но Антон говорил серьезно, нервно и будто бы даже сам не ожидал от себя такого.       И чем больше Арсений об этом думает, тем хуже становится — руки немного дрожат, в горле пересыхает, а внутри появляется нестерпимое желание покурить. Это он и делает, после окончания концерта стреляя сигарету у Позова и быстрыми шагами направляясь в курилку.       На улице уже далеко не лето, градусы приближаются к нулю, а Арсений так и стоит в одной футболке, даже не переодевшись. Его легкие снова окутываются терпким дымом, а скованные мышцы расслабляются под действием никотина, и он чувствует, как его мысли приводятся в порядок.       Когда его руки начинают дрожать не от нервов, а от холода, и все тело покрывается мурашками, дверь сзади открывается, выпуская тепло помещения. Арсений оглядывается чуть резче, чем следовало бы, и ни капли не удивляется, увидев выходящего Антона.       Шастун приближается к нему в своей черной дутой куртке с таким видом, будто хочет его ударить, но Арсений лишь спокойно поворачивается к нему всем телом, поднимая подбородок чуть вверх и бесстрашно встречаясь с ним глазами.       — Арсе-ений, тебе больно? — Антон почти издевательски тянет его имя, а Арсений хмурится, сглатывая неприятные ощущения, и оглядывает Шастуна с головы до ног, все еще теряясь в догадках, что происходит.       Антон ухмыляется, гортанно, шутливо-издевательски смеется, а Арсений думает о том, как фраза о банальном физическом состоянии в их случае могла превратиться в изощренную психологическую пытку. Шастун стоит прямо, смотрит пристально, будто играет в гляделки, а Арсений снова чувствует, как от него ускользает что-то важное, пока Антон всем своим видом пытается что-то доказать, специально старается его задеть.       Сам отступать в этой битве взглядов Попов тоже не спешит, прослеживает резкие линии синяков под глазами Антона, очертания впалых щек, и хмурится еще больше — Шастун выглядит измученно. Легкая небритость, растрепанные волосы, глаза какие-то потухшие, болезненно-красные, и Арсений неосознанно приоткрывает рот, складывая, наконец, паззл в голове.       — А тебе больно? — осознание того, что Шастун совсем не в порядке приходит к Арсению только сейчас, и он впервые адресует их вопрос Антону, заставая его врасплох.       Шастун всем телом подается назад, сразу же отводя взгляд в сторону, а Арсений как в замедленной съемке смотрит на то, как вся уверенность и вредность Антона исчезает слой за слоем, приоткрывая грусть, усталость и тревогу.       Пепел от истлевшей сигареты сыпется вниз, а Попов замечает дрожащие ресницы, резкие, нервные движения рук, крутящих кольца на пальцах, и почему-то чувствует внутри такое опустошение от того, что ответ на вопрос Антон может и не говорить — Арсений уже знает все сам.       И все равно как в пелене он стоит, ожидая ответа от того, кто находится в нескольких шагах, но мыслями явно не здесь. У Шастуна картинки прошлого мелькают перед глазами — как Арсений его отталкивал, убивая самые маленькие частицы надежды, как Антон смотрел на него, не имея возможности даже прикоснуться, как каждое воспоминание с ним было связано с болью. Подсознание подсказывает ему все те разы, когда он себя сдерживал, выбирая раз за разом Ирину, когда сжимал кулаки, притворяясь равнодушным, когда видел, что Арсений к нему ластится, и отказывался от него уже сам.       И их фраза проскальзывает в голове тоже. Потому что именно она первое время держала его на плаву и давала ему хоть какую-то иллюзию связи с Арсением.       Холодный воздух пробирается прямо под футболку Арсения, заставляя его вскинуть плечи и втянуть в них голову, а Антон, наконец, снова бросает взгляд на него.       — Больно.       Антон языком проводит по обветренным губам, будто приводя себя в чувство, и выдыхает, переставая обманывать самого себя — ему больно. Больно, потому что ему должно быть достаточно всего, чтобы быть счастливым, но его сердце до сих пор желает Попова.       Арсений прикусывает щеку, чтобы не сказать лишнего, смотрит как-то слишком глубоко и ласково, а Антон поджимает губы, ощущая, как намокают глаза, и оба понимают, что это ничего не поменяет.       Замерзший Попов шмыгает носом, улыбается нежно и понимающе — кому, как не ему знать, какого это, — и делает последнюю затяжку, щелчком отправляя окурок в темноту.       Когда, обхватив себя руками и спасаясь от холода, Арсений уходит, Антон тянется дрожащими руками за пачкой сигарет. Перед тем, как зажженная сигарета достигает его рта, он прикрывает глаза и будто сам для себя еще раз повторяет.       «Мне больно».       Арсений после этого разговора ничего не ждет. Живет, как и раньше, где-то на стыке «все почти хорошо» и «я так больше не могу», но того чувства «на грани» уже нет. Ему даже не нужно привыкать жить без Антона — он и так делал это на протяжении всех этих лет. Но когда Попов снова начинает замечать на себе мимолетные взгляды Антона, внутри все-таки просыпается надежда.       Арсений сначала думает, что ему кажется — фантазия у него всегда работала хорошо. Но потом подключает логику и ясно видит, что Антон уделяет ему внимание все чаще и чаще. Дожидается его после концертов, когда он собирается дольше всех, приносит кружку с кофе, хотя он его даже не просит, заставляет всех говорить тише, когда видит, что он засыпает на заднем сиденье автобуса.       И Арсений, правда, не хочет понапрасну надеяться, но с Антоном по-другому не получается — никогда не получалось.       Поэтому, когда Арсений, в очередной раз собираясь на съемки в Москву, выкладывает историю в инстаграм, а в ответ получает неожиданное и ёмкое Шастуновское «я встречу», он лишь без вопросов пишет время приезда. А когда выходит из Сапсана с сумкой наперевес и видит перед собой Антона, серьезного и немного нервничающего, не может скрыть волнения тоже.       Тяжесть рукопожатия давит на руку Попова, а неловкость между ними чувствуется даже на расстоянии метра, когда они идут по вокзалу. Арсений обычно неловкими молчаниями не страдает, находя, чем заполнить тишину, но сейчас идет молча и косится на Антона, будто не веря, что он все-таки тут.       Арсений уже начинает подбирать слова, чтобы выяснить, что происходит, но Антон резко оглядывается по сторонам и, хватая его за руку, затаскивает за угол здания. Шастун прижимает его к стене, наваливаясь почти всем телом, и осторожно кладет руки на талию Арсения, будто боится, что тот вырвется.       Непонимание Попова растет с каждой секундой, но Антон смотрит так серьезно и на внимательный взгляд голубых глаз отвечает кратким пожатием плеч, будто говоря «с нами же всегда все было понятно». И Арсений улыбается, понимает все без слов, как обычно у них это бывает в импровизации, расслабляется, даже не замечая, что сумка спадает с плеча.       Антон прослеживает линию его челюсти, видит улыбку и маленькие морщинки у светящихся глаз, и выдыхает, удобнее устраивая свои руки на его теле. Кадык Арсения дергается, когда тот сглатывает от волнения, а Антон чувствует вцепившиеся руки Попова на своих плечах и наклоняется чуть вперед, спрашивая разрешение.       Долго ждать ему не приходится. Арсений неловко облизывает нижнюю губу, переводя взгляд на губы Антона, и такого разрешения вполне достаточно — Антон его целует. Впервые за восемь лет, открыто, без сомнений, без притворств. Осторожно обхватывает его нижнюю губу, ту, что тот только облизывал, замирает, пытаясь запомнить это мгновение, и, наконец, чувствует ответное давление на своих губах.       Антон в неверии прижимается к Попову еще ближе, а Арсений ему отвечает, плюет даже на то, что вокруг могут быть люди, подчиняется каждому его касанию, плавится. Нежные прикосновения рук Арсения к шее отзываются внутри Антона яркими всполохами, и он еле слышно стонет, не в силах сдержаться.       Стон Шастуна уносит Попова куда-то в эйфорию, и поэтому он даже не сразу чувствует, как губу пронизывает острая боль, а Шастун, который кусает его в поцелуе, хитро и невинно улыбается.       — Ну че, Арс, больно? — Антон хрипит ему прямо в губы, прижимаясь своим лбом ко лбу Арсения. А Арсений на это тихонько смеется, прикрывая глаза и морща нос от смеха.       Когда Антон целует его снова, на этот раз медленно и нежно, Арсений думает, что такую боль он может и потерпеть.