exchanging smoke rings

наверное, когда-то это ощущалось по-другому. сейчас уже никто из них не сможет вспомнить, как оно было раньше, какими чувствами сопровождалось, как горело сердце и сияли глаза. почему-то всегда так выходит, что «когда-то» чрезмерно сильно отличается от «сейчас», знаете, раньше и трава была зеленее, и солнце ярче. а еще раньше на небе были их созвездия, переплетенные, красивые до боли, до скрипа на сердце от невозможности описать словами, как сильно их наполняет пресловутая любовь. быть может, наполняет и до сих пор, но явно не проявляется так, как хотелось бы альбериху, и явно не так, чтобы он остался. впопыхах он собирает вещи, шагая на цыпочках по скрипучему полу, жужжит замком-молнией большой сумки, сваливает туда одежду, парфюм и всенепременно пихает старые фотографии их двоих в боковой карман. знает же, что соскучится, но сейчас, кроме боли и усталости, он не чувствует ровным счетом ничего. наверное, это то самое выгорание, когда ты понимаешь, что не протянешь больше ни дня в условиях, из которых невозможно вырваться, оттого и появляется в корне неправильная мысль — сбежать. и он бежит, натягивает обувь, троекратно ударяется головой о зеркало на шкафу и троекратно чертыхается себе под нос, молясь всем архонтам, чтобы альбедо не проснулся. вообще время двигалось к шести вечера, но алхимик вновь пришел в постель ровно в тот момент, когда кэйя поднялся на работу. избегает? возможно, но прямо сейчас это не так важно. гораздо важнее ускользнуть незамеченным. это, пожалуй, даже грубо, ведь раньше они не могли расстаться без поцелуя на прощание, но сейчас кэйю так сильно мутит от страха и адреналина, что он действительно осознаёт, что не готов ни ментально, ни физически видеть нежное и наконец-то беззаботное лицо с приоткрытыми губами. с приоткрытыми губами, на которых использована его гигиеничка, ведь когда-то на одном из первых свиданий, альбедо в кровь искусал пересохшие на холодном ветру губы, а альбериху не пришло в голову ничего лучше, чем поцеловать его вместе со своей вишневой помадой, которую он давно уже превратил в рутину ухода за собой, и готов был петь ей дифирамбы (и губам альбедо тоже, если уж говорить совсем начистоту). поэтому ком в его груди проваливался все глубже, втягивая все органы в импровизированную черную дыру, из-за которой он не мог ни дышать, ни мыслить здраво. билет на автобус гласит о прибытии в половину седьмого, как раз хватает времени, чтобы добраться, если он не решит еще пару-тройку раз благословить зеркало ударом своей макушки. выглядит он непривычно помято, даже неопрятно, поправляет ворот неглаженной кофты и бежит, бежит, бежит, спотыкаясь о каждый камень на своем пути. неглядя отключает телефон и слишком уж неуверенно вползает в транспорт, пока в его голове продолжается невыносимая борьба с мыслью «а что, если…» а что, если он останется? будет здесь для его маленького хрупкого бедо, поставит того на ноги, пообещает быть рядом в конце концов? ведь проблема не только в нем, таком нежном и удивительном, полном ядовитых мыслей и с совершенно отсутствующим опытом отношений. проблема еще и в кэйе, чья извечная привычка избегать, скрывать и врать, выставляя отвратительное в прекрасном свете, отравляла их и без того нестабильную стабильность. «а что, если…» ну уж нет. автобус тронулся, оставляя за собой противную дымку выхлопа. ведь уехать на неизвестный срок в соседний город — не такая плохая идея, верно? верно же..? он вздыхает, откидываясь головой на дребезжащее стекло, и старательно игнорирует тот факт, что нервно сжимает выключенный телефон ровно с того момента, как зашел внутрь. чуть ли ни ощущает треск защитного стекла, но не позволяет себе включить, ведь что, если альбедо уже проснулся, писал, звонил и интересовался его местонахождением? что, если… что, если и без того дерьмовая затея приведет к невероятно дерьмовым последствиям, как оно обычно и случается? что, если не стоило так импульсивно уезжать? что, что, что. если, если, если. но ведь поздно уже, кэйя, соберись, возьми себя в руки, не изменяй своим решениям, будь ответственным человеком, черт возьми! вновь сжимает телефон до боли в пальцах и глядит вдаль, стараясь получить хотя бы толику удовольствия от прекрасных видов в лучах заката. наверное, он всё-таки трус. самый конченный из трусов, что даже не может высказать и слова в лицо альбедо. его альбедо. такого чистого, но пустого внутри, который горит только своим делом и почти не умеет показывать своих эмоций в их первозданном виде. такие сломанные и неправильные, но идеально дополняющие друг друга, как кусочки пазла: прямолинейность и лицемерие, засевшее на подкорке мозга. да видят боги, как кэйя жалеет. нет, не об этих отношениях, скорее, о том, что он такой. не может прочитать альбедо, как бы ни старался, а сам все сильнее закрывается в себе, пока партнер пытается все наладить, тоскует, изнывает сердцем, умоляет поговорить. ведь даже такие как крайдпринц способны чувствовать, ведь даже крайдпринц способен плакать по ночам в подушку, пока кэйя спит. а он и не спит вовсе, все думает о верном предлоге расстаться, ведь не может потянуть это морально, но каждый раз себя одергивает, ведь любит, любит, любит. готов посвящать стихи этим бирюзовым глазам, готов стать частью его самого опасного эксперимента, но отчего-то эти экспериментальные отношения вынести не может. как будто тянется к запретному плоду, а тот так и норовит выскочить из пальцев, а сам все глубже уходит в себя, отталкивая единственного близкого человека. единственного, кто за весь его немаленький опыт готов за ним на край света рвануть, единственного, кто целует сначала в щеки, а потом уж тянется к губам. и единственного, которого невозможно понять, с которым невозможно совладать; почему же ему так плохо, если кэйя оберегает его от всего плохого?

***

проснувшись, альбедо смотрит на уже привычно пустое место рядом с собой. разглаживает складочки на простыне, глядит на часы, а потом и на большое зеркало на шкафу. поднимается не спеша, намереваясь застать кэйю за столом на кухне, пьющего кофе с двумя ложками сахара, вяло улыбнуться и уйти в лабораторию устраивать очередной марафон исследований, чтобы не думать о том, что (или кто) ждет его за стеной. но, увы, видит лишь пустой стул, пустую комнату, пустую квартиру и удивляется, ведь сегодня даже не выходной, чтобы проводить его с розарией в баре и возвращаться ближе к утру. звонит, чтобы послушать голос автоответчика и думает о том, как же это херово, когда абсолютно каждая эмоция уходит в чистой воды психосоматику, из-за чего последние месяцы он буквально завсегдатай всевозможных врачей, а прямо сейчас сидит пытается остановить тремор от дурного предчувствия. автоответчик в слащавой кэйевской манере продолжает твердить, что перезвонит позднее, пока глаза судорожно выискивают хоть какой-то признак присутствия. он заглядывает в каждую комнату, перебирает шкаф, чтобы обнаружить, что несколько вещей пропали вместе с сумкой, а в гостиной на стене вместо фотографий темные следы невыгоревших на солнце квадратиков обоев. и сердце так долбит, проламывая ребра, ледяные пальцы касаются теперь уже пустых шероховатостей стены и следов скотча, а из груди раздается протяжный всхлип. ведь он никогда не был холодным и твердым как камень. просто ощущал и проявлял свои эмоции совсем иначе, чем другие. ему не чужды радость, слезы, обида (хоть он ее старательно подавлял), он был таким же как все, только в своем особенном мире. поэтому обессиленно валяться на холодном полу, закутавшись в три слишком большие кофты, которые были явно не из его отсека гардероба, — вполне нормальная реакция в какой-то мере. лицо липкое от слез, а пальцы сжимают рукава одной из кофт, полностью пропахшей его парфюмом и сигаретами: и это тот самый запах, в котором сейчас хотелось раствориться. ведь все будет хорошо, все будет как прежде, кэйя вернется, обнимет, привычно клюнет губами в макушку, сопровождая это хриплым смехом, а потом закажет доставку еды, ведь так хочется чего-то особенного в этот вечер, а выползать из дома желания отнюдь нет. а потом глупые подарки, поцелуи на диване до посинения губ, вероятно, даже секс, после которого альбедо не откажется от сигареты, и они закурят прямо в постели, пару раз практически перевернув пепельницу, из-за чего смеются, пихают друг друга в бок. а потом обнимаются, пока альберих длинными пальцами копошится в непослушных белесых волосах, а альбедо рассказывает про свои исследования, не забывая пояснять каждый необычный термин. и так тепло на душе, что они оба засыпают под слащавый бубнеж в духе «я тебя люблю — а я тебя — сильнее». и как же хочется вернуть это время, ухватить за хвост и притащить в настоящее, чтобы дома вновь пахло сесилиями и лилиями калла, напевы птиц за окном напоминали дивную песню, а по выходным всенепременно были пирожные и ужин при свечах. и мир словно рухнул. возможно, они оба недостаточно старались. возможно, они оба чертовски проебались. а помнишь? после первой нашей совместной ночи мы обручились кольцами сигаретного дыма, пили лучшее в нашей жизни вино и смеялись с этой дурацкой привычки разглаживать складочки на простынях. обещали быть рядом друг для друга в горе и радостях, вместе нести бремя отверженных, неправильных. ты еще вплел мне в волосы цветок из того букета, что мы собрали вместе, когда вырвались из плена шумного города в тихое поле, и объяснил это тем, что давно уже сидишь с кли и знаешь все тонкости секретного мастерства косичек. твои древние, едва ли не из средней школы, диски крутились в барахлящей магнитолке со скрипом и шумом помех, потому что ты хотел мне показать, какой ты там, глубоко внутри, где сидит ребенок в неисправимой эмо-фазе, желающий доказать всем, что он идеален в своей неидеальности, прекрасен в своем безобразии. помнишь фотоальбом? дата на фото гласит, что оно было сделано еще до моего рождения, но, если честно, я бы никогда не подумал, что ты старше меня. ведь ты такой ребенок, просто чертовски странный, необузданный, полный обиды ребенок. и как мне хотелось обнять тебя, показать, что вот он, наш мир. буквально лежит на ладошке: девственно чистый, чарующий, не испорченный гнилью мнения общества, не опороченный кровью, слезами и словами людей, полных дерьма. наверное, я люблю тебя, что думаешь? а помнишь тот вечер, когда кли, маленькая пиротехница, случайно подорвала гирлянду на нашей елке так, что свет коротнуло во всем доме, а она побежала плакать к нам на руки, абсолютно не понимая, как это произошло? а потом ты отрыл где-то в кладовой пластинку баухаус, и я сказал, что она наведет тоски на ребенка, но ты твердил о прививании хорошего вкуса с детства. помнишь же? вспомнил. настенные часы настукивают три часа ночи, а палец не прекращает нажимать вызов столь далекого и недоступного абонента. и, пожалуй, мир действительно рухнул, а сердце провалилось в пятки, когда вместо голоса автоответчика раздаются долгие гудки. все тело ломит от многочасового лежания на холодном и твердом полу, а ребра то и дело сводит премерзкой судорогой от бесконтрольных рыданий. но вот он, «дорогой эксперимент», в первозданном виде задыхается в трубку под шум ночного города и дребезжание мотора видавшего виды автобуса, матерится себе под нос и совсем тихонько шмыгает. — вернись домой, пожалуйста, — хрипит альбедо, совершенно обессилев, — мне тебя не хватает, чертовски не хватает. — …ро. домой. ты… — что? — связь… связь плохая… ..сти. — когда ты вернешься? — …тра. господи, альбедо, матерь божья, святые архонты. алхимик вымучивает жалкое подобие улыбки. — почему связь готова совладать только с твоей безбожной руганью? — …щаюсь. пожалуйста. — повтори, прошу, ничего же непонятно. — люблю тебя до луны и обратно, бедо. — а я тебя — сильнее, — смеется он, заходясь кашлем. и вызов сброшен. альбедо отлипает мокрой щекой от пола и садится, поджав ноги. грудь все еще сдавлена рыданиями, но не зря же лиза учила его дыхательной гимнастике, верно? и он сидит, смотрит в окно, за которым мерцают маленькие светила, что идеально складываются в их неидельные созвездия, пока где-то за несколько сотен километров в кресле первой попавшейся попутки по дороге домой сидит безумно потерянный мальчик, чей чулан полон дисков из средней школы и раритетного барахла, устремив взгляд на те же самые звезды.