Белые шрамы тонких чувств

Ложь ранит. Буквально вспарывает кожу, оставляя белёсые рубцы. Руки, ноги и плечи украшают мелкие обманы: "я забыл", "очень вкусно", "погода сегодня прекрасная". Но лицо и шея покрываются следами серьёзной лжи: "я люблю тебя", "ненавижу", "прощаю", "жду". Артём ненавидел своё тело с самого детства. Конфетти шрамов сыпались на плечи несколько раз в неделю. Его же соулмейт оставался чистым — Гаус практически не лгал. Предпочитал промолчать, если не мог сказать ничего хорошего. Мама научила: "Не заставляй свою родственную душу страдать по-напрасну и платить за твои слова. Даже если вы никогда не встретитесь и найдёте другую любовь, ты в ответственности за этого человека". И Артём нёс эту ответственность. Десять лет, пятнадцать, двадцать. Конечно, иногда он лгал — и кто не делал этого в резюме, на экзамене или первом свидании? Но он всегда старался подбирать слова так, чтобы избежать последствий. А его руки продолжали покрываться белёсыми полосами. В двадцать он впервые проснулся от адской боли. На наволочке остался след крови, на задней стороне шеи — едва заживший рубец. — Что же ты творишь, кот... — прошипел парень, переворачивая подушку и падая в неё лицом. Кличка привязалась к соулмейту ещё года три назад — за вечные шрамы, так похожие на следы когтей наглого животного. Хорошо было знать, что где-то там есть тот, кто тебе идеально подходит. Но как же иногда хотелось найти его и дать по лицу учебником морали. В профилактических целях. Когда болезненные, кровавые и абсолютно нечестные шрамы на шее стали прорезаться чаще, Артём был готов взвыть. Пришлось почти отказаться от шортов с футболками и переселиться в большие свитера и толстовки, преимущественно — тёмных цветов, чтобы новая ложь была не так заметна другим. Сам же парень знал свои "метки" наизусть: вот длинная полоска ("напиздел с три короба, да, Кот?" — саркастично думал Гаус, пряча её под рукав) — появилась на Рождество год назад. Вот рваный рубец у самого основания шеи — День Святого Валентина. А здесь, прямо над сердцем, — искры мелких розоватых осколков. Будто из раза в раз повторённая ложь. Всегда девятого июня. "Хорошо же ты празднуешь международный день друзей". Артёму было жаль человека по ту сторону шрамов. И он его совершенно точно не любил. Он любил друзей — Гороха и Шевелева, любил родителей, приятелей из двора и милую девушку Ладу из университета. За Кота он нёс ответственность — как за любое потерянное животное. Ведь его кот действительно потерялся — в своей лжи и своих чувствах. Артём его понимал. Но в глубине души не мог простить.

***

С Максом они познакомились уже в Москве, когда приятели из двора и Лада из университета были забыты. Это случилось на Белорусском стендапе, куда позвали Гороха. Заяц впервые выступал, нервничал, говорил слишком быстро — некоторые пассажи было не разобрать. Но он так искристо улыбался, энергично жестикулировал и честно смотрел на публику (будто Артёму прямо в глаза), что невозможно было устоять. Автерпати на четверых продолжилась в квартире Гороха и Гауса. Парни пили до глубокой ночи, сетовали, что не познакомились ещё раньше — в Минске — и уже были готовы пойти друг за другом хоть на край света. Но получилось только в соседнюю комнату: вчетвером на один диван. "Я прям вспомнил своё студенчество", — кряхтит Шевелев, пытаясь улечься и случайно пиная Зайца коленом в бок. В ответ ему прилетает острым локтём под рёбра и смехом с другой стороны лежанки. Кажется, они и правда нашли общий язык. Артём не замечает, что во время концерта ноги покрываются новыми шрамами. Зато просыпается от громкого "ОХУЕТЬ" над ухом. Сонно вскакивает, еле разлепив глаза, щурится на чужое лицо напротив. Взъерошенные тёмные волосы, округлённые шоком глаза, приоткрытые губы... Точно, Макс. Заяц сидит, скрестив ноги, тыкает пальцем полусонного Гороха в плечо, глядит прямо в глаза Гаусу. — А у тебя чё так много шрамов? Авария, что ли? Артём невольно хмурится, морщит нос и поджимает оголившиеся щиколотки, пряча их под кусок одеяла (Шевелев вздрагивает от ледяного прикосновения чужих пяток и просыпается, заинтересованно глядя на буравящую друг друга взглядом парочку). — Нет, просто соулмейт — пиздабол, — отрезает Гаус, спрыгивая с дивана и натягивая любимую толстовку. Пока что бежевую — Кот удивительно давно не лгал "по-серьёзному". — Оу... — тянет Максим, глядя сочувственно-удивлённо. И как сочетает эти чувства в одном выражении? — Прости, Тём... Просто у меня самого шрамов штук пятнадцать-двадцать, кажется, — я и не особо верил в эту фигню, если честно... Окончательно проснувшийся Шевелев вздыхает, закатывая глаза, и, мазнув подзатыльником по чужой макушке, шепчет: "Больная тема". А потом вылезает из кокона одеял и идёт за Артёмом на кухню. Макс растерянно смотрит на лежащего рядом Гороха. Тот разводит руками: "Ну проебался, бывает". А потом советует сделать Артёму крепкий кофе. Утренняя ситуация забывается почти сразу. Артём прячет шрамы и наслаждается дозой кофеина, Серёжи готовят завтрак, Макс носится по кухне, пытаясь найти тарелки. Романтика. — Помочь не хочешь? — Неа, — тянет Гаус, хитро щурясь и делая ещё один глоток. Где-то под футболкой Зайца незаметно и безболезненно появляется крохотный шрам. Никто не заметил, как Максим почти переехал к Серёже и Артёму. Просто сначала появилась третья зубная щётка, потом — пара лишних футболок на полке и спортивки на спинке дивана (Артём из раза в раз закидывал их в шкаф, но они вновь появлялись на привычном месте — будто из воздуха). Макс тянулся к минским парням. Они с Горохом прогоняли друг перед другом стендапы, с Артёмом — смотрели кино и готовили, Серёжа посвящал всех троих в импровизацию. Если бы Макса спросили, когда Москва стала ему домом, он бы назвал день, когда Гаус со вздохом и лёгкой улыбкой вручил ему новенький дубликат ключей от общей квартиры. — А обряд посвящения будет? — Помыть всю посуду после моих экспериментов и совладать наконец с твоими дурацкими красными спортивками. — Договорились, — смеётся Макс и без зазрения совести прыгает на чужую кровать. — Что сегодня смотреть будем? — Импровизацию. Серёжа хочет прогнать с нами вечером пару тем — подготовимся. Когда Артём, вымотанный вечными подработками и написанием сценариев до глубокой ночи, засыпает у Макса на плече, тому кажется, что он сейчас задохнётся. Просто не сможет набрать ещё немного кислорода в лёгкие. Потому что Тёма сейчас невероятно беззащитный и трогательный. Морщинки расправились, являя полное умиротворение и тени синяков под глазами. — Совсем себя не бережёшь, — шепчет он в чужие спутанные волосы и вдруг цепляется взглядом за паутинки шрамов на шее. Белые осколки будто гипнотизируют, заставляют коснуться кончиками пальцев и почувствовать натянутую нежную кожу. У Макса пульс сбивается до аномального. — И он тебя не бережёт. Идиот, — болезненно шепчет в бесконечность, придвигаясь к другу ближе и закрывая глаза. — Будь я твоим соулмейтом, я бы тебя никогда не ранил. Шевелев, застав двоих спящих друзей, улыбается и на цыпочках уходит на кухню. Ну раз уж у них тут совместная ночёвка, Горох не будет против ещё одного гостя. А утром они уже порепетируют. Серёжа заваривает чай в кромешной темноте и не может понять одного: отчего сердце так тянет? Пальцы, держащие кружку, покрыты несколькими шрамами. Да, его где-то там ещё ждут. Он всегда будет кому-то нужен. — Я не люблю чай, — шепчет в сторону окна. Они с соулмейтом иногда намеренно лгут по мелочи, чтобы напомнить друг другу: ты не один. Эти шрамы опоясывают кисти кольцами и браслетами обещаний. Через секунду на мизинце и правда расцветает новая метка: "я рядом". Серёжа медленно выдыхает.

***

Артём замечает перемены не сразу. Вот Заяц оставался у них два раза в неделю, а вот, месяц спустя, он ночует уже каждый день, возвращаясь после концертов за полночь и подсаживаясь к Гаусу на узкую кровать. Сидит вплотную — греется, смотрит в ноутбук с новыми шутками, сопит недовольно. — Ну что такое? — Спать хочу. — Так иди спи к Гороху на диван. — С тобой хочу. И так каждый вечер. Артём сдаётся, откладывает компьютер на пол, откидывает одеяло, чтобы Заяц мог забраться. Старается не думать о том, как это смотрится для других, — главное, Горох уже почти перестал закатывать глаза и подшучивать, встречая их утром на кухне. Ещё через месяц не думать не получается — Заяц целует его. В темноте комнаты, быстро, будто клюёт. Почти мажет мимо чужих губ. А потом блестит глазами, сидя напротив. Терпеливо ждёт. "Ну точно кот ночью по хозяину потоптался", — проносится в пустой голове Артёма. А потом он целует в ответ — со всей обидой на безответственного соулмейта и любовью к заботливому и весёлому Максиму. Они встречаются два месяца — не скрываясь, ночуя в комнатушке Гауса и получая подзатыльники от Гороха, которого несколько раз деликатно просят не возвращаться домой. "Чес слово, я от вас к Серёже съеду, голубки, А ВЕДЬ ЭТО МОЯ КВАРТИРА", — бухтит в трубку друг, но из раза в раз меняет маршрут на противоположный. Шевелев на другом конце Москвы уже сам не рад, что раздал друзьям по дубликату ключей. У него-то, в отличие от Гороха с Гаусом, однушка. Они начинают выступать в жанре импровизации и даже проходят отбор в телевизионное шоу. Работы становится всё больше, а времени — меньше. Макс разрывается между стендапом и "командами", почти не ночует у Артёма, проводит все свободные часы за новыми монологами. И Гаус бы рад возмутиться, но лгать не привык — у самого нет ни минуты покоя. Они с Серёжей уже живут на растворимой еде и яндекс.доставке, не спят ночами, редактируя тексты и готовясь к телесезону. За всей этой круговертью Артём даже не замечает новую порцию конфетти шрамов на предплечьях. Ведь они появляются именно тогда, когда Макса нет дома, и Гаус занят работой. Лишь однажды боль в щеке и стекающая по подбородку капля крови заставляют Артёма вспомнить о соулмейте. Он стоит в коридоре, обуваясь, и слышит за входной дверью голоса Зайца с Шевелевым. Вообще они не должны были пересечься, но Артём безбожно проспал. Он хочет открыть дверь, чтобы друзья в него не врезались на пороге, но слышит то, что заставляет его замереть. — Прости, Серёж, я тебя не люблю, — у Макса голос грустный, почти надтреснутый. Боль пронзает щёку в тот же момент, когда Артём шокированно замирает. Он так отвык от этого чувства, что невольно теряет равновесие (замереть, подняв одну ногу в попытках натянуть кроссовок, — определённо не лучшее его решение) и хватается за ручку двери. Та распахивается, и он едва не падает на лестничную клетку — прямо между двумя друзьями. — П-привет, Тём, — заикается Заяц, шокированно глядя на взъерошенного парня. Серёжа рядом хмурый и будто потерянный. — А вы чего тут? — Да ничего! Домой вот шли, — быстро бормочет Максим, бросая взгляд на Шевелева. Артём впервые чувствует боль от того, как шрам расцветает на запястье. — А мне послышалось что-то про любовь..? — вопросительно тянет он. Надеется, что догадка ложная. Что его Кот-пиздабол это не тот же милый котёнок, который жмётся к нему по ночам и готовит лучший кофе. — Не, мы мой стендап обсуждали! — теперь болезненный рубец прямо на глазах пересекает тыльную сторону ладони, вцепившейся в дверной косяк. Это видят уже все трое. Макс распахивает рот, чтобы ещё что-то сказать, но Гаус качает головой, справляется наконец с кроссовком и, по пути хлопнув Серёжу по плечу, бормочет: "Всё хорошо, Заяц, не парься". От непривычной и резкой боли в шее Макс чуть не складывается пополам. На пальцах, прикоснувшихся к вспухшей коже, остаются капли крови. Артём впервые серьёзно солгал в лицо своему соулмейту.

***

Серёжа, если честно, понятия не имел, как они с Максом пришли к тому разговору. Просто обсуждали переезд в Москву, их дружбу на четверых — и вот... Ляпнул, видимо, не подумав. А Макс честно ответил. От такой искренности было ещё больнее. А сейчас Заяц сидел в комнате Артёма и сверлил взглядом стену. Какао пить не стал, бутерброд оставил сохнуть на столе. Только держал в руке телефон с открытым диалогом с Артёмом и молчал. Серёже было тошно. Мог же потерпеть, не поддаваться порыву, чтобы разглагольствовать о своих чувствах к друзьям. Нет. Сорвался: от бессонницы, от усталости, от умиления перед ними, засыпающими друг на друге в метро по пути домой. Артём вернулся через три часа — как только закончил с делами. Принёс два пакета с едой, заперся на кухне, что-то там шаманил полчаса — и вдруг позвал обоих обедать. Макс, наблюдавший за дверью кухни из-за угла, подорвался сразу же, а вот Серёжа из комнаты Гороха шёл очень настороженно. — Солги мне, — первое, что сказал Артём, увидев Зайца в дверях. На щеке у Гауса был ярко-жёлтый пластырь. — Я ненавижу драники, — на оголённом предплечье появилась едва заметная ссадина. Артём бы и не увидел её, если бы не почувствовал. — Значит, это ты Кот, мешавший мне спать ночами и разукрасивший мои руки шрамами? Максим сглотнул и закусил губу, уткнувшись взглядом в пол. Просипел: — Похоже, что да... Стоп, кот..? — И ты любишь Серёжу, — перебил парень. Заяц вскинул голову, шокированно глянув сначала за спину — на Шевелева, а затем уставившись прямо в глаза Артёму: — Нет! — Блять! — прошипел Гаус, хватаясь за шею, где вспухала новая полоска шрама. — А можно не пиздеть хотя бы своему соулмейту, Макс?! Загайский впал в ступор. Шевелеву даже с порога кухни было видно, как у друга шестерёнки в голове вертятся. В душе что-то болезненно заёрзало. Кажется, это звалось надеждой. — Люблю Шевелева..? — неуверенно протянул парень, опасливо глядя в чужое лицо. Новых шрамов не было. — Но я тебя люблю, — продолжил совсем растерянно. Артём зажмурил глаза, ожидая резкой боли — не столько от шрама, сколько ножом по сердцу от осознания. Но ничего не было. Серёжа на пороге неровно выдохнул и усмехнулся. Прошёл на кухню и занял дальний стул у окна. Кажется, он вдруг всё понял — намного раньше своих друзей. Макс же не мигая смотрел в чужие серые глаза: — Люблю... вас обоих? Боли не было. Гаус тихо захихикал, а через секунду это бурление превратилось в нескончаемый хохот. Он даже сполз на соседний от Серёжи стул — ноги уже не держали. Успокоиться получилось только через пару минут — больше веселиться просто совесть не позволила. Вытерев капельки слёз с ресниц, обратился к Серёже: — А ты что скажешь? — А я изначально Максу ляпнул, что вас обоих люблю... несколько больше, чем дружески. Артём закрыл лицо руками, качая головой. Кажется, снова беззвучно смеялся. — Простите, — задыхаясь, прошептал он, поочерёдно глядя на Серёжу и Макса — Просто это такой цирк. Мы, похоже, тоже тебя любим, Серёж. Переждав пару секунд — вдруг вселенная сломалась, и шрам у Макса после этих слов появится не сразу? — Артём выдохнул и запрокинул голову. — Охуенный детектор лжи. Даже к психологу ходить не надо. Так, за один вечер, осознали свою полигамность. Вопросов оставалось ещё на пару часов обсуждений.

***

Горох, конечно, был рад, что вся драма прошла мимо него. Но совсем не доволен тем, что теперь у него в квартире нелегально жило уже два человека. "Платите, блять, коммуналку!" — не выдержал он, увидев, что любимую колбасу из холодильника уже кто-то стащил. — Обязательно, Серёж! — донеслось с дивана. — Как только разбогатеем, — смеясь, добавляет Шевелев. Горох с мокрым полотенцем уже идёт пиздить этих бродячих котов с поезда Гомель-Минск, но останавливается в дверях комнаты и невольно вздыхает. Артём дремлет, поджав по себя ногу и положив голову Серёже на плечо. На нём чуть ли не лежит донельзя довольный Максим, жующий бутерброд с колбасой. А Шевелев широко и без смущения улыбается, гладя Зайца по голове. — Шутники, блин. Не разбудите Тёму, — бурчит Серёжа, возвращаясь на кухню, где заметно прибавилось красных кружек. Завтра их первый съёмочный день в "Импровизация.Команды". Сегодня уж пусть наглые коты отдыхают.