Научи меня быть счастливой

      Ожог веревки на коже постоянно царапает нервы, и это именно то, чего добивались эти двое.       То, что срабатывает на Ло Бинхэ идеально.       Этот альтернативный мир, в котором странная добрая (немного драматичная, склонная к лени и хорошая, очень хорошая) версия ее Наставницы и жалкая отвратительная (сильнее, здоровее и счастливее, это тревожит и скребет изнутри) копия ее самой. Императрица в собственном мире, Ло Бинхэ здесь — враг, гостья, любовница? От враждебности до принятия. От терпимости к ее постоянным приходам до своеобразного охотного приветствия. Странный извращенный интерес, частью которого она стала вроде бы благодаря своей настойчивости и наглости, но ничего не случилось, если бы ей не позволили.       И сейчас она не знает, как оказалась в такой ситуации.       В голове Небесной демоницы, покорившей все три царства — настоящий хаос и сильная, ужасающая потребность: сделать, наконец, хоть что-нибудь с возбуждением в теле.       Черное вервие обнимает ее ребра, причудливым узором, который ничего не скрывает, ложится поверх груди, ключиц и тугим давящим витком сжимает горло, крепя его к плотной вязи, опутавшей предплечья и руки, цепляющиеся за крюк над головой. Интересно, что во дворце ее альтернативной версии к балдахину кровати прикреплено подобное устройство. У Ло Бинхэ такое же. Схожесть их мыслей в этом вопросе оставляет во рту странный привкус.       Покалывающий, будто электричество. Потому что Ло Бинхэ знает «себя» …       Ло Бинхэ напрягает руки, натягивает веревку и тут же вновь оседает вниз, стоя на коленях, потому что не может ее порвать. Запястья облизывает слабым «огнем», и этот ожог устремляется прямо к ее промежности, будто шипящий тлеющий уголь у основания позвоночника. Дыхание невольно срывается, и она издает тихий прерывистый шум.       Другая Ло Бинхэ, притирающаяся языком между ее обнаженных складок прямо к жесткому пульсирующему ядру, улыбается зубастой улыбкой. Опуская язык к подрагивающему отверстию и делая громкий глоток. Из-за веревки на горле Ло Бинхэ не может опустить голову и разглядеть другую женщину — но улавливает все эти наглые жесты и довольные улыбки, — только ее обнаженное вытянувшееся на шелковом покрывале перед собой тело, пока черноволосая макушка просунута между раздвинутых бедер своей старшей версии. Хотя Ло Бин-мэй, как ее насмешливо стала звать Ло Бинхэ после того, как Шэнь Цинцю случайно назвала ее саму «Ло Бин-цзе», очень неохотно признает ее старшей и вообще не проявляет никакого почтения.       «Дерзкая девчонка», — Ло Бинхэ не собирается доставлять другой удовольствие слышать столь явно бессильные оскорбления вслух. Она вновь напрягает руки и…       — Учитель, она все еще не угомонится, — девчонка жалобно скулит и ранее неподвижно прижимающиеся к спине Ло Бинхэ тепло и вес сдвигаются. Третья участница в постели, которую Ло Бинхэ не видит совсем, но жадно хотела бы увидеть. Лучше, чем свою жалкую ноющую копию.       Узкая твердая ладонь прижимается к пояснице, а другая при этом — Ло Бинхэ может судить лишь исходя из слуха, неизящного рывка головы Ло Бин-мэй между ног и ее удивленного, но бесспорно довольного низкого стона, — хватает свою жену за волосы и коротко натягивает, прежде чем исчезнуть вновь.       — Значит, работай усерднее, — голос Шэнь Цинцю с острым тонким краем, будто струна под натяжением, и слегка раздраженный, но ее копия от него возбужденно копошится, сводя бедра в нужде, а Ло Бинхэ… Ло Бинхэ…       «Наставница… Наставница? Вы ведь смотрите на меня?» — почему она не произносит эти слова вслух, предпочтя до боли закусить губу, Ло Бинхэ не может ответить сама себе.       Потому что от мысли о том, чтобы получать столь явное мазохистское наслаждение, как это делает ее альтернативная версия, у нее диссонанс в голове. Этот отстраненный бескомпромиссный тон окрашивал все ее детство в холодном сарае до самой Бездны. Но у этой Шэнь Цинцю в нем не хватает того жесткого болезненного сердечника, который отшивал бы любого услышавшего обещанием еще больших ран, если приблизятся вновь.       Ло Бинхэ могла лишь зализывать уже полученные царапины или причинять боль большую, чтобы получить, наконец, хоть какое-то признание.       К этой Шэнь Цинцю под кожу она забралась поражающе легко.       Стоило лишь подобрать верные ключи. Не требовать, а просить. Не пытаться забрать с собой, а приходить и оставаться здесь. Удовлетворять за ее счет свои маленькие эгоистичные желания из юности о комфорте и внимании (накормить своей едой, попросить поиграть на цине только для себя, выпросить бесстыдно похвалу за то, какой сильной и умелой она выросла, она ведь все еще использует приемы Цинцзин в своем боевом стиле, она так и не смогла избавиться от них), чтобы со временем получать больше и больше. Эта милая версия хозяйки Цинцзин на самом деле так легко складывается, как мокрая бумага, что Ло Бинхэ начинает ревновать: сколько еще людей, кроме нее и ее копии, могут пользоваться этой очаровательно-раздражающей наивностью.       Раздается шорох, и к обнаженной золотящейся в теплом свете ночных жемчужин коже прижимаются прохладные ладони. Шэнь Цинцю человек, ее обычная температура тела ниже той, что дарует активная Небесная кровь. Руки пересчитывают узлы «корсета» на ребрах, подцепляют некоторые и засовывают под них кончики пальцев, взвешивают грудь и мягко сжимают.       Грудь Ло Бинхэ плюшевая, большая и тяжелая. Ложится в аккуратные изящные ладони с избытком.       У Ло Бинхэ трепещут ресницы, и в глазах зажигаются алые тлеющие искорки.       — Такая нерешительная Наставница. Чего ты боишься? Думаешь, так ты сможешь причинить боль этой госпоже?       Пальцы крепко стискивают, и Ло Бинхэ шумно, смеясь, выдыхает. Правда, «грубость» слишком короткая, потому что в следующее мгновение ее грудь оставляют в покое, и Ло Бинхэ не дают возможности насладиться своей победой сполна.       Ладони опускаются на бока, вновь подцепляют край вервия, оттягивая и отпуская с легким упругим звуком удара о кожу, сжимают талию, не в силах обхватить ее целиком.       — Я хочу изучить тело Бин-цзе, это не наказание, — голос Шэнь Цинцю за спиной сохраняет ровность, в нем лишь легкие любопытные нотки, и трогает она с тем исследовательским тщательным вниманием, с каким осматривает какую-нибудь безобидную (не всегда) необычную зверушку, к которым питает слабость, снисходительность и отсутствие инстинкта самосохранения. — Ученица проявляла большой интерес к изучению тела этой наставницы, но она не знает главного принципа, исследование должно быть взаимным. Эта госпожа только хочет помочь научиться, — особое ударение на обращении, точно повторяющем раннее обращение Ло Бинхэ к самой себе, шелковым невозмутимым тоном сопровождается прижатыми кончиками пальцев к низу живота, чуть вдавливая и царапая кожу, а у Ло Бинхэ мысли крутятся вокруг «ученица». Она… ученица. Ее? И несмотря на все свои сомнения… она поддается.       — Наставница…       Руки ложатся крепко на таз и давят, вынуждая опуститься ниже на усердный тщательно «работающий» рот.       Веревка натягивается и впивается в запястья.       Ло Бинхэ стонет.       Пока давление не уходит, позволяя вновь зафиксироваться в подвешенном положении, но другой Ло Бинхэ оно все равно не мешает играться с ее лоном. Отсутствует лишь тесный контакт, от которого невозможно сбежать, но эти губы все равно целуют «ее». Ее влагалище мокрое, язык скользит по нему с гладкими глухими звуками, и прохладный воздух заставляет сжиматься. Руки ее двойника прижимаются к бедрам с внутренней стороны, но Ло Бинхэ все равно не смогла бы те свести, потому что очень ощутимая в длину распорка с ремнями на обоих концах удерживает ее колени раздвинутыми. Ло Бинхэ хочет хотя бы поглумиться, что лежать поверх жесткой палки ее копии должно быть болезненно, но та, кажется, вообще не страдает.       Только язык надавливает на ощущающийся припухшим и горячим клитор и щелкает по нему, будто та слышит ее мысли.       — Кто бы мог подумать, что Наставница «обидится» на то, что ей доставили удовольствие, — насмешливая кривая усмешка, прикрывая глаза, чтобы собраться с мыслями, и дыша медленно и глубоко, выравнивая дыхание.       Она сделала на днях с Шэнь Цинцю именно то же самое. Когда ее услужливая копия спустилась в город за продуктами, чтобы успеть к пробуждению своей дорогой жены. Ло Бинхэ осталась в бамбуковом доме. Она связала ее спящую, удерживая сознание на границе между сном и явью своей кровью, пока не закрепила последний узел на длинных бледных руках, протянувшихся над головой через подушку к спинке кровати. И смотрела потом в ее застланные рассеянной поволокой и уязвимым непониманием глаза. Гладила приоткрытый мягкий и податливый рот пальцами и вылизывала языком. И доводила до невозможности изнутри мерными глубокими движениями пальцев, от одного до четырех, нежась в отзывчивом влажном тепле. Заставляя просить и хныкать.       Красные «соцветия» из вервия бессмертных поверх бледной груди. Такой маленькой и аккуратной. Едва заметная россыпь «солнечных» пятен на плечах и ключице. Легкая темная дорожка волос от пупка до нежного лобка и розовых губ ее красивого «цветка».       Вкус после сна более густой и насыщенный. Слегка кислый, если целовать потом в рот.       Пока не вернулась ее копия и все не испортила.       Как будто той не пришелся по нутру такой беспомощный в своем удовольствии, ошеломленный и открытый вид своей жены. Да не смешите. Кто в это поверит?       Ло Бинхэ дышит старательно, но ни черта не выходит.       Она может ощутить, как из нее просачивается «сок» и капает вниз.       Руки на бедрах — вновь невесомо-скользящие — проводят по косым мышцам живота до лобка, чуть путаются и натягивают жестковатые волосы там, а потом напрямую зарываются между ног. Оглаживая тоже довольно чувствительное местечко на стыке бедер и промежности. Кожа там горячая, немного вспотевшая, и сама Ло Бинхэ ощущает, как желание кипятит ее кровь.       Шэнь Цинцю со странным удовлетворенным вздохом прижимается к ней всем телом и утыкается носом в обнаженный затылок, где тоже виднеется легкий блеск пота, с коротким позабавленным звуком сдувает непослушно выбившуюся из забранных наверх волос вьющуюся прядь.       Пальцы правой руки ложатся на влагалище, ножницами скользят между складок, зажимая клитор между собой и перекатывая из стороны в сторону, определенно регистрируя ответную искреннюю реакцию тела в виде дрожи и еще большего количества жидкости. Ло Бинхэ моргает и смотрит перед собой, не дергаясь больше.       Ощущения достигают всех ее органов чувств, и те перегружаются. Будто механизм, столкнувшийся с нагрузкой, превышающей его рассчитанный предел.       Ло Бинхэ всегда была той, кто ласкает своих жен и любовниц.       Руками, губами, языком. Используя игрушки, причудливые конструкции и вещи, которые не предназначены для этого.       Женщины под ней всегда сладко стонали и раздвигали ноги в немом или очень даже вербальном желании «еще», в беззаветном удовольствии, которое не нужно возвращать. Правда в том, что действительно почти никто не трогал ее саму, если только она не использовала тела своих жен просто как поверхность, о которую можно потереться. Императрица трех царств владела своим телом прекрасно и могла разобраться с собой сама.       Она не знает, почему так. До этого ей не приходило в голову, что в этом что-то есть, требующее осмысления. Она владела, а не владели ею.       И у нее сейчас нет никакого желания осмысливать…       Руки Шэнь Цинцю… лишают ее чего-то очень глубокого, что сопротивляется и царапается, чего-то защитного, но оно знает, что проиграет, и его сопротивление рушится до смешного просто.       Сколько для этого потребовалось? Год путешествий туда-сюда из своего мира в альтернативный?       И даже руки ее двойника на ней не заставляют кожу зудеть и казаться чужой.       Те же пальцы после продолжительного «истязания» отпускают клитор. К тому моменту ее бедра и вся промежность уже ощущаются липкими и грязными. От пота, слюны и смазки. Два пальца настойчиво несколько раз трутся в ее влаге, покрывая себя ею, а потом без предупреждения скользят внутрь. Туда, где она горячая, хлюпающая, открытая этим невыносимым пронырливым языком, который как раз лакает ее отверстие и тут же с невероятно восторженным гулом принимается облизывать пальцы своей жены, плотно втиснувшиеся внутрь.       - А-ах…       И Ло Бинхэ откидывает голову, жмуря глаза. Она не может никуда деться в этих черных веревках, которые сковывают и ее человеческую, и демоническую половины — опасный мощный артефакт, который, Ло Бинхэ знает, они взяли в Священном Мавзолее, — петля на горле даже в неподвижном положении ощущается постоянным раздражающим нервные окончания сжатием при каждой попытке сглотнуть.       Эти двое будто трахаются между собой через ее тело. Шэнь Цинцю сразу берет уверенный методичный темп, сильно оттягивая край входа, потому что ей приходится тянуться вперед через Ло Бинхэ, пяткой ладони беспрерывно растирая напряженный припухший «жемчуг». А язык двойника при этом продолжает ласкать, беспорядочно скользит между складок, растирая свою слюну по большим и малым половым губам, жадно сосет отверстие, когда его освобождают так, что внутри остаются лишь кончики ногтей, целует их трепетно и скользит в промежутках между пальцами, когда те погружаются внутрь до костяшек и раздвигают Ло Бинхэ в стороны. Так тесно, правильно и почти невозможно.       — Если вы двое хотите потрахаться, то просто развяжите меня, и я пойду, — все происходящее заставляет ее голову кружиться и переполняет образами и мыслями слишком сложными, чтобы с ними справиться.       Она всегда брала. И никогда не ложилась на место своих жен. Это было… унизительно? Она хочет согласиться, презрительно усмехнуться и бросить это в лицо своему двойнику и местной версии Шэнь Цинцю, прежде чем уйти с высоко поднятой головой. Но ее рассудок предательски говорит: «Нет, дело в другом», — и она не может его отрицать. Ту часть ее, которая очень много переосмысливала в себе с момента первого попадания в альтернативный мир. И Ло Бинхэ никогда не убегала от трудностей.       Поэтому она точно уйдет, но чтобы в одиночестве попытаться понять то, для чего очевидно слишком тупа по сравнению с ее жалкой альтернативной версией. Которая не завела ни гарема, ни императорского трона, но счастлива. Попытаться неуклюже выстроить взаимосвязи, причины и следствия, что с ней не так и как это хоть немного исправить. Неудивительно, что ее родная Наставница смотрела на ее ум с презрением.       Может, предварительно перед уходом Ло Бинхэ в самом деле трахнет рот своей младшей версии, только в этот раз без веревок, по-настоящему сев ей на лицо и крепко зафиксировав голову руками в волосах.       Пальцы и язык неожиданно покидают ее насовсем, и прежде чем Ло Бинхэ успевает отреагировать, ее младшая версия выползает из-под нее и оказывается лицом к лицу.       — Неужели мэймэй устала, — Ло Бинхэ язвит. Перемена в сценарии помогает ей избавиться от лишних мыслей, и теперь она вновь почти чувствует себя на своем месте. Чтобы смотреть на свою копию свысока и мимолетно кривить уголок губ в легкой «понимающей» усмешке.       — Учитель права, это не наказание. Тебя давно пора научить, — выражение в глазах двойника такое знающее, что тошнит и хочется вмазать ей в челюсть. Это она так кичится, что ей повезло больше? Видит себя лучше и умнее, что ли? — Любовь — это о том, чтобы брать и отдавать в ответ. Пробовать границы комфорта, а не ломать их, как тебе вздумается.       — Да кто говорил о любви? — Ло Бинхэ презрительно усмехается, но ее губы дергаются едва-едва, и выражение не достигает глаз. — И что-то вы не очень спрашиваете меня сейчас.       Собственный разум, который говорит ей правду, она игнорирует. Пошел он к черту.       — Ты не сможешь понять, пока не испытаешь это на себе. И никогда не решишься сама отойти от того, чему научилась давно и что вроде бы работает без сбоев до сих пор.       «Давать и не получать в ответ», — младшая не произносит вслух, но слова повисают в воздухе, очевидные.       Ло Бин-мэй тактично говорит лишь о постели, но сама проблема фундаментальнее.       Никто никогда не хотел Ло Бинхэ, когда она ничего не делала. Просто за то, что она существовала и нравилась такой. Ей хочется думать, что не со всеми так. Нин Инъин знала ее, когда она была никем. Ло Бинхэ хочется верить, что Мобэй-цзюнь прошел путь от признания ее силы, потому что таковы обычаи и его принципы, до того, чтобы считать ее другом. Он никогда не оставлял ее даже в худшие и безнадежные моменты, а такие бывали несмотря на ее невероятное везение и почти фантастическую мощь. Что Ша Хуалин в самом деле любит ее компанию, хотя та уже давно особо не горит любовной страстью, а больше заинтересована «юбками» некоторых других из жен Ло Бинхэ за ее спиной (не то чтобы Императрица этого не знала, а Ша Хуалин не знала, что та в курсе).       Но в сексе действительно… От нее в восторге, потому что она великолепная любовница, а не потому что желанный объект для любви. Даже в этом мире она получила доступ в постель Шэнь Цинцю, «продав» свою опытность, чтобы научить этих двоих.       Может, что-то выдает одно из сомнений Ло Бинхэ.       Может, что-то в ее языке тела, пока она отвлеклась на меланхоличные мысли. Или во взгляде, потому что когда другая Ло Бинхэ хватает ее за подбородок и притягивает к себе — веревка врезается в горло и давит, — то смотрит в глаза внимательным спокойным взглядом.       — Это урок для тебя.       Рука, удерживающая ее подбородок, меняется с левой на правую, и большой палец оттягивает челюсть и скользит в рот. Покрытый характерной липкой влагой — Ло Бинхэ не заметила, чтобы та вновь касалась ее возбужденного тела, но короткий взгляд вниз, пусть поле зрения и ограничено, и хаотичные движения свободной руки двойника между точно таких же голых ног дают хороший ответ на вопрос. Как и немного грязная довольная усмешка.       Вкус тяжелый и мускусный.       — Ты думаешь, меня может удивить собственный вкус? — губы и язык Ло Бинхэ скользят по пальцу во рту при каждом звуке. Она не впечатлена. Право, она ждала большего от своего двойника, которая вроде бы пытается разобрать ее на части и лишить рассудка. Честно, Ло Бинхэ учила ее лучше.       Но Ло Бин-мэй улыбается зловеще.       Шэнь Цинцю, которая в своем привычном стиле не очень развязна на язык, но удивительно сегодня очень смела в прикосновениях, теперь трогает ее со спины, когда чужая голова никак не препятствует. Ее пальцы возвращаются в ее лоно — рефлекторно втянувшее их и тесно сжавшееся, — сразу два. Покрытые прохладным маслом, которое при первом же скольжении издает громкий сырой звук. Масло ударяет в нос цветочным запахом, который неуловимо можно ощутить от постельного и даже от пальцев ее двойника, будто эти двое так часто им пользуются, что оно въелось в кожу, в покрывала и во все вещи, которые они столь неосмотрительно умудрились когда-либо им испачкать. Но Ло Бинхэ все же кажется, что это фантомное чувство.       И этот момент Ло Бин-мэй использует, чтобы оставить ее в покое, высвободив палец изо рта, слезает с постели, потом и вовсе исчезая из виду, уходя за спину. Ло Бинхэ напрягается, прежде чем успевает остановить реакцию тела. Но нежная твердая ладонь успокаивающе потирает поясницу. Те же пальцы, что гладко скользят в ней, из-за масла встречая меньше сопротивления даже для третьего и пробуждая больше голода в животе и зубах.       Раздается шорох ткани. Руки начинают рефлекторно отстраняться, и Ло Бинхэ точно улавливает, как ее двойник хватает жену за запястье, уговаривая не вынимать пальцы и грубо проталкивая их глубже. Маленький ожог во влагалище резонирует с таким же в запястьях и в горле, когда Ло Бинхэ дергается.       — Ч-что… Бинхэ?.. — голос Шэнь Цинцю звучит удивленным, еще больше шороха, скольжение длинных рукавов по бедрам Ло Бинхэ и, наконец, прижатый между ее лопатками лоб, когда невозмутимая Наставница выдыхает слабый задушенный стон в и без того разгоряченную кожу. А потом звучит слишком выведенным из равновесия, чтобы казаться в должной мере строгим и упрекающим.       — Бесстыдница.       Позади ее двойник извлекает пальцы из своей жены с отчетливым мокрым звуком.       «Блядь», — сердце в груди забивается тяжело и разгоняется буквально за одно мгновение.       Шэнь Цинцю все еще неглубоко дышит в спину Ло Бинхэ, а сама Ло Бинхэ лишь закрывает коротко спасительно глаза, дрожа ресницами, а когда открывает вновь, то с кристальной ясностью, будто замедляется само время, фиксирует взглядом вновь вернувшуюся на место Ло Бин-мэй и откровенно ярко блестящие в освещении полупрозрачные нити смазки Шэнь Цинцю, растянувшиеся между чужими пальцами, которые та демонстрирует Ло Бинхэ.       А потом бесцеремонно проталкивает ей в рот.       — Мы еще не закончили, — Ло Бин-мэй улыбается сладкой улыбкой, в которой слишком много упоения своим положением и при этом… желания.       Неприкрытого. И поражающего Ло Бинхэ, как горячие угли, прижатые к органам ее в животе. Она обхватывает пальцы губами, и губы горят, когда даже от столь неплотного медленного скольжения на них собирается смазка. Вкус разливается во рту не такой резкий, но более густой и соленый. Действующий будто наркотик, может, морфий или афродизиак, ошеломляющий чувства и лишающий внутренних барьеров.       Теперь в ней оказываются четыре пальца, и ее бедра дрожат на болезненном растяжении, которое тем не менее не фиксируется мозгом как неприятное. Она внутри гладкая, крайне чувствительная и жадная. Поверх боли, которая ослабевает с каждым последующим скользящим и растягивающим в стороны движением пальцев, прижимающихся к неожиданно чувствительному месту внутри, мозг будто прошивает раскаленными иглами.       Пальцы во рту заглушают стонущие звуки и ласкают язык, зажимая у основания.       Алый свет глаз завораживает, смотря интенсивно и одобрительно, когда становится ближе, и его хозяйка касается кончиком языка уголка ее губ, собирая выступившую слюну, а потом обводит сами губы, целуя вот так грязно и неряшливо, не вынимая пальцев.       — Вот так, это совсем нестрашно. Это удовольствие для тебя…       Мысли Ло Бинхэ разлетаются в стороны, как мотыльки. И она целует в ответ. Беспорядочный поцелуй, какими она не целовалась со временем своей подростковой юности. Грубый. Нетехничный. Весь о зубах и борьбе за контроль. От которого на губах ее копии, когда та, наконец, отстраняется с ни капли не обиженным гулом, маленькие бисеринки крови, а Ло Бинхэ слизывает «чужой» металлический вкус со своих. Ей он не навредит. А уголок губ сильно саднит, где его оттягивают пальцами, покрасневший и припухший, особенно, когда в следующее мгновение рот оставляют пустым и слабо приоткрытым.       Вдох. Тяжелый, всей грудью, что плечи сдвигаются при каждом глотке воздуха. Выдох.       Когда Шэнь Цинцю разводит пальцы, Ло Бинхэ чувствует себя открытой. Место внутри нее не спереди, где она обычно привыкла трогать себя, прижимая пальцы к ребристой поверхности, а скорее на задней стенке влагалища, которое при надавливании вызывает чувство неожиданно интенсивное, резкое и пронзительное, как вспышка, а потом разливающееся по телу дрожью и кипящим удовольствием, если продолжить его тереть.       И мягко гладить.       И вжимать подушечки пальцев.       Это хорошо. Это так сильно хорошо. Что Ло Бинхэ оказывается не готова к этому. Будто сухой хворост методично и умело поджигают искрами, не оставляя места для неудачи или ошибки. Шэнь Цинцю не смогла бы так хорошо приложить к ней руки в первый раз, но ее жена — практически идеальная копия Ло Бинхэ. Они настолько же похожи в своих телах, чувствах и желаниях, насколько не похожи историями, или скорее последствиями этих историй, насколько сами не хотят признавать друг друга одним человеком.       Хотя иногда эти внешне идентичные глаза смотрят на нее так внимательно, цепко и задумчиво, что Ло Бинхэ подсознательно чувствует себя в более уязвимом положении. Потому что она не понимает, что видит ее альтернативная версия.       Ло Бинхэ хнычет, кусает губы и скулит.       Крепко жмурится, ощущая глаза за веками горячими и покрасневшими.       Метка на ее лбу пульсирует в такт сердцебиению, но дело не в ней.       — Вставь в нее всю ладонь, Учитель, — произносит вдруг другая, поднимая пристальный взгляд, и Ло Бинхэ понимает, что это как раз тот самый взгляд. И затылок в самом деле чуть покалывает, а в животе образуется беспокойная ямка. Но потом крепкая шероховатая ладонь — цвет кожи более медовый из-за того, сколько времени Ло Бин-мэй проводит на улице, разбив маленький сад за домом Наставницы, убирая дорожки к нему, стирая и высушивая белье на открытом воздухе, собирая барбарис и вишню под окнами — прижимается к животу плашмя. Слегка разводит пальцы, будто обхватывая, хотя в теле Ло Бинхэ слишком много мышц и твердости, ее живот все равно имеет маленькую уязвимую мягкость.       И это внезапно слишком пронзительное чувство, которое выходит за грани сексуального возбуждения.       Сзади ее мягко обнимают под ребра и издают согласный гул куда-то в лопатку, но сами слова теряются.       Только ответ двойника раздается в ушах невероятно отчетливо.       — Да, она может с этим справиться.       И усмехается мягко, глубокий поглощающий свет взгляд с расширенными зрачками, в которых алый цвет почти не видится, лишь тонкая каемка, будто при солнечном затмении.       Под постоянным заземляющим давлением беспокойство как-то отступает. Сомнения. Тревога. Страх.       Страх доверия.       Страх привязанности.       Потому что то, что всегда подсознательно отталкивало Ло Бинхэ в позиции снизу — это необходимость довериться. Любые слова о согласии и необходимости диалога, но нужно почувствовать себя в безопасности, чтобы отдать контроль.       Потому что Ло Бинхэ, будучи в душе так и не выросшим из желания любви ребенком, не верит, что ее могут любить.       В какой-то момент веревку отцепляют от крюка, а Ло Бинхэ обнаруживает себя лежащей на спине — бедра ее двойника по обе стороны от нее, служат все той же твердой устойчивой опорой. Затылок прижимается к животу, и чувствительный слух, который странно сузился до пределов кровати, очень четко улавливает сердцебиение в чужой груди. Здоровое, сильное и чуть ускоренное, выдающее заинтересованность. Конец веревки теперь удерживается двойником, пока та прижимает связанные запястья Ло Бинхэ к груди и мягко растирает оставшиеся следы.       Никакой необходимости придерживать свой вес и приспособлений, чтобы она не могла сомкнуть ноги.       Веревка с горла тоже исчезла, и Ло Бинхэ навсегда запомнит этот протестующий ноющий звук из собственного рта, когда давление ушло. Ее совершенствование и демоническая кровь до сих пор «связаны», но ожог пропадает слишком быстро.       С такого ракурса она, наконец, может любоваться Шэнь Цинцю.       И та предстает перед ней тем прекрасным образом недосягаемого совершенного божества, каким она увидела ее впервые в день приема новых учеников в Цанцюн. Волосы связаны несколькими лентами мятного цвета по всей длине гладкого хвоста. Пара выбившихся и небрежно заправленных за уши прядей делают вид домашним и мягким. Сглаживают острые линии челюсти и тонкость губ. Они выглядят шелковистыми даже со стороны, Ло Бинхэ всегда нравились волосы ее Наставницы. Узор из маленьких зеленых лоз с листочками по краям рукавов ее нижнего халата. Штаны сняты и там, где она сидит на постели между ног Ло Бинхэ — такой простой и порочный образ небожительницы в белом, — полы задрались и обнажают белый нефрит коленей и бедер.       Шэнь Цинцю смотрит ровно, но на ее щеках есть немного розовой пыли, а нижнюю губу она едва заметно прикусывает в старательном сосредоточенном выражении, как когда выводит иероглифы на официальных посланиях, где это дело чести — выглядеть безупречно и эталоном элегантной каллиграфии. Ее собственные заметки в планах уроков и на черновиках — более небрежные и запутанные. Она часто не дописывает фразы или опускает слова, фиксируя только ключевые моменты своих мыслей. Это Ло Бинхэ узнает уже на третьем своем посещении альтернативного мира.       Такая восхитительная компрометирующая информация.       Но ее родная Наставница не позволила бы кому-нибудь вроде Ло Бинхэ узнать о себе подобное или отреагировала холодом и раздражением на вмешательство. Она не покраснела бы, как эта ее версия, когда Ло Бинхэ застала ее за рабочим столом.       Но это не ее Наставница. Может, Ло Бин-мэй действительно верит, потому что в последний раз видела оригинальную Шэнь Цинцю в четырнадцать, а время стирает воспоминания. Будь ты хоть четырежды Небесным демоном. Самым могущественным существом в этом мире. Сильной. Непобедимой… Ло Бинхэ сейчас не помнит, как звучал голос ее приемной матери, хотя воспоминания о той все еще сладко болят в груди. Насколько было бы лучше, если бы Ло Бинхэ смогла навсегда остаться с ней в их маленьком домике? Выросла и никогда не стала бы Императрицей, может, сама стала бы прачкой. Лучше для всего мира и всех людей в нем…       Это не ее Шэнь Цинцю. И это проще.       Убийство собственной не сделало Ло Бинхэ счастливой. С этой Наставницей Ло Бинхэ чувствует, что может исцелиться. Она не ее, но выглядит такой, какой Ло Бинхэ всегда мечтала. С каждым проведенным в этом мире днем болезненное прошлое, в котором она жаждала лишь признания, но никогда его не получала, будто в самом деле становится прошлым. Шэнь Цинцю ведь и не обязана была ее признавать, да?.. Сейчас Ло Бинхэ понимает, что не может навязаться кому-то. Когда эти красивые бледные руки по собственному желанию трогают ее тело, а тепло двойника, прижатое к груди, спокойное и успокаивающее.       Это не ее Шэнь Цинцю. Поэтому все в порядке.       — Бинхэ, — «Шэнь Цинцю» не использует никаких специальных обозначений, чтобы отделить Ло Бинхэ от ее двойника, но незваная-гостья-этого-мира чувствует, что обращаются именно к ней.       Зеленые глаза как зелень бамбука на пике Цинцзин. Укрывающая от всего мира безмятежная мелодия.       Ло Бинхэ вокруг ее пальцев мягкая, податливая и нежная. Шэнь Цинцю поворачивает запястье, негрубо скользит внутрь и наружу, сгибает костяшки и делает натяжение входа ноющим, отчаянно дрожащим и почти предельным.       Она делает несколько быстрых неглубоких толчков внутрь, прижимая подушечки пальцев сильно-сильно к «обнаруженному» чувствительному месту, а потом вынимает пальцы и гладит по пульсирующим раскрывшимся складкам, будто по лепесткам цветка, растирая вытекающую через край смазку, когда Ло Бинхэ в неконтролируемом движении сводит бедра и дрожит, а мышцы рефлекторно сжимаются вокруг пустоты.       — Тебе не больно?       — Бинхэ молодец, она так хорошо справляется.       — Скажи, если будет слишком.       А когда она прижимает большой палец к тесно прижатым пальцам и, наконец, толкает всю ладонь внутрь, то Ло Бинхэ шумно втягивает воздух в легкие, и у нее отвисает челюсть.       В беспомощном беззвучном вдохе, который в следующий момент превращается в громкий протяжный стон сам собой.       Оно слишком, но Ло Бинхэ не хочет говорить.       Ее мир становится белым, ошеломительным и горячим.       Хотя думать, что эти двое ее любят — наверное, наивно.       Но может быть?.. Даже если совсем немного?..       Хотя она уже доверилась им, отказавшись забыть дорогу сюда и убирая Синьмо подальше из рук, пока находится здесь. Вздыхая с ощутимым облегчением от ослабевающей тяжести на подсознание. Постоянно контактируя с теми, кто знает ее лучше, чем кто-либо другой.       Хотя она уже ощутила себя в безопасности здесь, но теперь ей мало. Очень мало просто быть рядом. Она жадное, голодное и собственническое существо.       Потом, когда все заканчивается, ее высвобождают из узлов, и она втягивает воздух полной грудью. Но звон в голове не проходит. Но то странное чувство невесомости и отстраненности от своего прошлого, своей роли обязанностей, возложенных и взятых ожиданий — не пропадает.       Будто она — главная героиня какого-то романа, но здесь, в этом мире, с нее снимают эту ношу.       — Учитель, могу я остаться?       «Навсегда», — она не договаривает.       Она лежит на перестеленных свежих простынях, утопая в мягких подушках, накрытая пушистым одеялом, которые ей очень нравятся (и почему она у себя во дворце до сих пор так не обустроила спальню? слишком привыкла спать на жесткой земле и руках под головой?..), и бесцельно водя пальцами узоры на белом одеянии Шэнь Цинцю, полулежащей рядом. Ее органы чувств все еще комфортно не выходят за пределы этой комнаты. Ее не беспокоит, что что-то может случиться, ведь есть те, кто может позаботиться обо всех проблемах.       Ло Бинхэ ошеломлена и подавлена, но это пройдет.       Во второй раз будет легче.       Двойник где-то с другого бока прижимает ладонь к ее волосам и ведет вниз. А потом снова. И гладит ее.       — Как будто мы бы не прогнали тебя уже давно, если бы не хотели, — закатывая глаза с искренним недоумением. — Наставница, я тоже была такой тупой?       Ло Бинхэ не хочет сейчас думать, что это за чувства.       Может, вопрос не в том, любят ли эти двое ее. А влюбилась ли она…       Ло Бинхэ подумает об этом завтра.