Беспечные обиды юных лет

                                                                              Как осужденный, права я лишен                                                                               Тебя при всех открыто узнавать,                                                                               И ты принять не можешь мой поклон,                                                                               Чтоб не легла на честь твою печать.

Сонет №36

      Син Цю всегда держит голову прямо. Если книга в руках, то она всегда поднята на уровень глаз — нельзя склоняться даже над ней.       Он молодой господин, и ему нужно вести себя подобающе. Никаких лишних движений, никаких ярких эмоций — только ясность во взгляде и мягкая улыбка на нежном лице.       Син Цю прячет узкие мозолистые ладони в рукавах праздничных одеяний, перебирает огрубевшими от тренировок пальцами шёлковые ленты и смотрит хитро — Чун Юнь смущённо чешет затылок. Ему неловко от вида друга и его яркого, цветастого наряда, украшенного миллионом деталей. Каждый стежок на дорогой ткани подчёркивает статус и богатство семьи Син Цю. Не просто второй сын главы торговой гильдии, а один из её наследников. Не взбалмошный мальчишка с искристым весельем во взгляде, а невозмутимый и собранный молодой господин.       — Молодой господин, — тянет Чун Юнь, смакует и пробует. Слова ложатся на язык плохо, непривычно и горько — отдают холодностью и страхом потери. Син Цю хмурится и внимательно смотрит, предупреждает взглядом: не смей. Это обращение не для тебя.       Чун Юнь улыбается.       Вот-вот начнётся праздник — сказители уже пытаются перекричать друг друга и завлечь как можно больше народа, музыканты примеряются к своим инструментам и неуверенно выбивают из них звуки. Шум собравшейся толпы поглощает всё: от тихих слов начинающих поэтов до криков разодетых чиновников. Ровно в восемь вечера на небе расцветут пылающие птицы, переплетение алого и золотого, — подарок для жителей Ли Юэ, привезённый главой гильдии Фэй Юнь из далёкой Инадзумы. Это станет официальным началом торжества, и Син Цю придётся виновато улыбнуться и уйти — в центр празднества, туда, где фонари горят ярче, сладости дороже, а наряды богаче. Там его закружит в вихре скучных разговоров с торговыми партнёрами, и на смену нежной улыбке придёт холодная вежливость.       Всего через несколько минут Чун Юнь вынужден будет отпустить друга в пёструю шумную толпу и смириться с тем, что на ближайшие часы они друг для друга потеряны. Но пока что Син Цю здесь, ласкает взглядом из-под по-девичьи длинных ресниц и тепло улыбается, и хочется затащить его под навес, смять идеально выглаженные богатые одежды, чтобы…       Чун Юнь медленно дышит и облизывает сухие губы. Син Цю ещё не удалось уговорить его ни на одно острое или горячее блюдо, но в голове уже липкий туман, и энергия ян рвётся наружу. От Син Цю его ведёт едва ли не сильнее, чем от еды с заоблачными перчиками — невероятно, сколько власти над ним имеет этот бесёныш.       — Ты покраснел, — Син Цю наматывает на тонкий палец одну из шёлковых лент и касается её губами. Чун Юнь не может отвести взгляд.       — Слишком много людей. Ты знаешь, что мне не нравятся толпы, — тяжело произносит он. Син Цю кивает и тянет его за рукав, подальше от наводнивших улицы торговцев.       — Купить тебе мороженое?       — Не стоит.       — Почему же?       — Пока ты здесь, я не хочу заглушать эмоции. Хочу чувствовать всё так, как оно есть на самом деле.       Син Цю смеётся — свет фонарей ровнее патоки ложится на его фарфоровое лицо, дрожит отблесками в золотистых глазах, и Чун Юнь щурится, боясь ослепнуть.       — Тогда у тебя не так много времени. Я уйду совсем скоро. Чувствуй.       Син Цю не касается его, даже взгляд переводит — вдаль, на пенящиеся гребни морских волн, на величественный «Южный Крест», гордо возвышающийся среди прочих кораблей, на недостижимые и пугающие горы. И Чун Юнь чувствует — так много, так ярко, так невыносимо, что сердце пылает.       — Син Цю, — шепчет он очень тихо, срываясь на невнятный шёпот. — Син Цю.       Син Цю прикрывает глаза — длинные мягкие ресницы бросают тень на светлые щёки. Провести бы пальцами по гладкой коже, коснуться узких розовых губ, заправить за аккуратное ухо прядь пахнущих шелковицей волос и поцеловать. Мягко, ласково, нежно до мурашек и сбитого от смущения дыхания — с Син Цю по-другому не получалось.       — Чун Юнь, — отвечает он так же тихо. — Нам нельзя.       Это так смешно, думает Чун Юнь. Так смешно, что из них двоих именно Син Цю, всегда более раскрепощённый и уверенный, цепляется сейчас за это болезненное «нельзя». Смешно — и понятно. Чун Юнь не рискует своим будущим — он экзорцист, путешественник с постоянным ночлегом в Ли Юэ. Его жизнь — сражения и скитания, вечный поиск своего места в мире и бесконечное трудолюбие. Чун Юнь останется собой, что бы ни случилось. Син Цю же, весёлый и бесшабашный пакостник, тащит на себе честь и достоинство семьи, гильдии и будущей должности. Его место в мире определили за него задолго до его рождения.       Они никогда не говорили об этом, но Чун Юнь знал: когда придёт время, Син Цю станет по правую руку старшего брата, если сам не займёт место отца. И когда это произойдёт, яркие огни чужой и взрослой жизни поглотят его. Сначала — на долгое время. Потом — навсегда.       Но эта ужасающая разлука произойдёт гораздо раньше, если Син Цю будет замешан… в неприятной истории.       — Хорошо, — говорит Чун Юнь. Он не хочет подставлять друга. Голос звучит хрипло, взгляд полнится сожалением. — Хорошо. Будет так, как ты скажешь.       Син Цю виновато улыбается и осторожно обхватывает ладонь Чун Юня. Руки у него прохладные, мягкие, наверняка вкусно пахнут.       — Прости. Это всё, что я могу нам позволить. Мне самому мало. Я так хочу… — он взволнованно замолкает.       — Я буду наслаждаться тем малым, что ты мне позволил.       Син Цю внимательно смотрит, ищет сомнение или сожаление в глазах друга, но Чун Юнь умеет быть решительным. В его взгляде — несокрушимая ледяная мощь, холодная уверенность северных морей. Син Цю тянется вперёд, ближе, хочет ещё что-то сказать.       — Син Цю.       Он вздрагивает и отстраняется.       — Брат, — Син Цю склоняет голову в знак приветствия.       — Твой друг? — взгляд льдисто-серых глаз спокоен как предрассветное небо, но Чун Юнь всё равно чувствует себя некомфортно. Его будто оценивают, внимательно осматривают, мысленно прикидывая, что встрёпанный простоватый мальчишка забыл рядом с наследником влиятельной семьи.       Син Цю прикусывает тонкую губу и виновато смотрит, но Чун Юнь кривовато ему улыбается — ничего, мол, страшного. Рот наполняется горечью, пальцы оставляют на ладони неглубокие красные следы, хочется закрыть уши, чтобы ничего не слышать.       — Нет, — уверенно говорит Син Цю. — Мы даже не знакомы. Я просто решил спросить у него, нравятся ли ему приготовления, устроенные отцом.       — Нравятся? — по безразличному лицу не определить, что именно тот чувствует. Чун Юнь содрогается, представляя, что его страстный и весёлый Син Цю тоже мог стать таким — равнодушным, безэмоциональным, замкнутым.       — Очень, — он смущённо улыбается. — Гильдия Фэй Юнь, как всегда, на высоте.       Брат кивает и взглядом подзывает Син Цю. Тот бросает на прощание мимолётный взгляд из-под ресниц и идёт следом, и до Чун Юня обрывками доносится строгое:       — Отец просил тебя не общаться с простолюдинами. Ты хочешь запятнать репутацию семьи? Ты второй наследник, Син Цю, будь добр блюсти честь.       Друг что-то отвечает, но его не слышно из-за гула радостного народа. Чун Юнь трёт глаза и тяжело опирается на стену. И как только он умудрился встрять в такую ситуацию? Они ведь хотели вместе посмотреть на фейерверк. Как красиво бы выглядел Син Цю, в глазах которого отражаются звёзды и цветные огни, — сердце замирает. Надо немного охладиться и успокоиться. Чун Юнь хорошо себя знает — через час он уже будет пробиваться сквозь толпу, чтобы увидеть Син Цю в самом центре празднования посреди серьёзных и величественных дам и господ.       Мороженое кажется безвкусным. Люди суетятся, что-то выкрикивают. В пёстрой мешанине из людей и товаров мелькает Сян Лин, машет и улыбается. Чун Юнь лениво кивает в знак приветствия. Он редко посещает любые праздники — ему чуждо неконтролируемое веселье. Нет никакого желания терять голову, когда рядом нет Син Цю, когда не видно его озорных глаз и задорной улыбки.       Когда Чун Юнь пробирается сквозь толпу к террасе Юйцзин, его друг уже холоден и неприступен: во взгляде — ни следа былого дурачества. Величественный и изящный молодой господин вежливо улыбается, слушает разговор взрослых и иногда отвечает. Чун Юнь любуется им, ищет в застывших чертах своего Син Цю прежнюю солнечную теплоту и ласку, привычное буйство эмоций и хрупкую мечтательность. Не находит.       Ветер вдруг шаловливо проносится по толпе, треплет дорогие одежды, заставляет колокольчики залиться звонким смехом. Одна из лент срывается с одеяния Син Цю. Он тянется, пытается поймать её, но тщетно: подхваченная тёплым ветром, лента проносится над головами людей и падает совсем рядом с Чун Юнем.       Удивлённый взгляд золотистых глаз встречается со смущённым взглядом глаз голубых. Син Цю борется с улыбкой, тянет шею и вглядывается в Чун Юня сквозь пёструю толпу. Его отец стоит рядом и разговаривает с торговыми партнёрами, и Син Цю тоже должен принять участие в беседе. Но он этого даже не собирается делать.       Чун Юнь смотрит на него и видит, как трещит и сыпется напускное безразличие. Под слоями тяжёлой одежды всё ещё находится его Син Цю, его драгоценный лучший друг с безумными идеями, горящими восторгом глазами и самым пылким сердцем из всех.       Чун Юнь поднимает с земли ленту, отряхивает её от пыли и смотрит в подёрнутые томной поволокой глаза Син Цю.       А затем подносит синий шёлк к губам и касается его легко-легко, ласково и нежно, будто оголённой кожи запястья. Син Цю смотрит не отрываясь, и зрачки его расширены, а на лице — никаких эмоций. Зато во взгляде — настоящий шторм.       Раздаются выстрелы. Небо расцвечивает алым и золотым, раздаются восхищённый вздохи, люди восторженно вскрикивают, поражённые ослепительной красотой.       Чун Юнь смотрит решительно, взглядом принося клятву, и прижимает ленту к сердцу. Син Цю улыбается и закрывает рукавом лицо, пряча нежный румянец.       Они будут наслаждаться тем малым, что им позволено.