Квир-реалии

Глава двадцать восьмая СПАСИ МЕНЯ Краткое содержание: Помощь приходит разными способами. Озеро Кардинал. Февраль 2003 года. Брайан Я чувствую, как кровать вздрагивает в темноте. Затем холод касается моей кожи. Пустота. Переворачиваюсь в пустоту, вдыхая его запах на простынях и подушке, ощущая тепло и его отпечаток, и снова погружаюсь в сон. — Брайан! — трясет меня Джастин. — Брайан! Воды нет! — Возвращайся в постель! — говорю я. — Здесь чертовски холодно! Старая кровать стонет, когда Джастин забирается на нее рядом со мной. Его кожа горячая и холодная одновременно. Я потираю его руки, когда он обнимает меня. — Я встал пописать, а воды нет, — шепчет Джастин, — я проверил раковину и ванну. Думаешь, трубы замерзли? — Нет, — шепчу я в ответ, — здесь колодезная вода. Это насос. Если нет электричества, то нет и насоса. Я загляну в подвал, когда станет светло, и посмотрю, есть ли там резервный генератор, но я немного сомневаюсь в этом. — Что мы будем делать без воды, Брайан? — говорит Джастин. — Одно дело, когда нет света, но когда нет воды! Я чувствую, как он вздрагивает. — Ты в последнее время смотрел в окно? Мы окружены примерно четырьмя футами воды в твердой форме. Мы просто затащим немного снега внутрь и растопим его в камине. А также принесем несколько ведер наверх для туалета. Иначе мы будем сидеть на корточках в снегу под соснами! — Отвратительно! — говорит Джастин, морща нос. Но потом он смеется. — Немного отдыха, а, Брайан? — У нас была пара дней намного роскошнее, — признаю я, думая о «Чаттертоне» и наших выходных в Нью-Йорке, — но у нас есть еда, у нас есть огонь, у нас есть кровать, и мы есть друг у друга, так что все не так уж плохо, правда? — Да, — отвечает он, прижимаясь ко мне, — совсем не так уж плохо. Джастин вздыхает. А потом он говорит: — Брайан? Ты когда-нибудь задумывался о том, чего хочешь? Я имею в виду, в будущем? — Да, — говорю я, — я бы хотел вернуться в цивилизацию без какого-либо обморожения на моем члене! Это было бы моим первым приоритетом на будущее. Я знаю, к чему клонит Джастин, но я должен, блядь, пошутить по этому поводу. Типично. — Я тоже, — говорит он, ухмыляясь. Но он все еще серьезен, — я хочу получить степень. Просто чтобы доказать, что я способен это сделать, с нападением или без него. И доказать моему отцу, что я могу чего-то добиться самостоятельно. — Ты уже многого добился, — настаиваю я, — тебе ничего не нужно доказывать своему старику. Тебе нужно только кое-что доказать самому себе, Джастин. Тебе не нужно отчитываться ни перед кем другим, даже передо мной. Глаза Джастина затуманены. — Но я хочу, чтобы он увидел, что я не… не неудачник. — Ты никогда в жизни не был неудачником! — сердито говорю я. Мысли о Крейге Тейлоре всегда заставляют мою кровь закипеть. — Если он заставляет тебя так себя чувствовать, то пошли ЕГО на хуй! — Но он все еще мой отец, — говорит Джастин тихим голосом. Иногда Джастин кажется таким сильным, таким взрослым, но потом что-то меняется внутри него, и он кажется таким чертовски уязвимым и молодым. Это заставляет меня хотеть убить всех людей, которые причинили ему боль. К сожалению, я был бы почти на вершине этого списка людей, которые причинили ему боль, так что этот план не слишком осуществим. — Я все еще люблю его, — говорит Джастин, пристально глядя на меня. Это вонзает нож в мое сердце. Как Джастин все еще может любить людей, которые причинили ему вред. Может быть, мне следует благодарить Бога за его способность делать это. Потому что я все еще здесь, после всего, что с ним сделал. — Я знаю, что любишь, Джастин. Что еще я могу сказать? Я тоже любил своего гребаного старого ублюдочного отца. По-настоящему любил его. Даже когда ненавидел. Эта любовь/ненависть портит тебя. Обе эти эмоции так тесно переплетены друг с другом. Конечно, я так же думаю о Роне и о том, как я любил его и в то же время хотел убить. Не сомневаюсь, он чувствовал то же самое и ко мне. Но самое забавное, что у меня совсем нет ненависти к Джастину, запутавшемуся в любви. Нет даже намека на какие-либо негативные чувства. Конечно, я злился на него. Я так злился на него, что я хотел вышвырнуть его из окна, особенно когда он оставил дверь лофта незапертой и какой-то ублюдок обчистил меня! Но я никогда не испытывал к нему ненависти. Никогда. И я даже представить себе не могу, как его можно ненавидеть. Может быть, если бы он бросил меня. Может быть, если бы он предал меня каким-то непредвиденным образом, тогда я мог бы возненавидеть его. Но даже тогда я не могу представить себе сценарий, по которому это могло бы произойти. Может быть, каждая пара верит в это. Верит, что они никогда не смогут возненавидеть друг друга. Чувствовали ли мои родители когда-нибудь то же самое? Неужели даже, когда они были молоды, счастливы, влюблены и верили в совместное будущее, это не было полным дерьмом? Странно думать об этом. Жутко об этом думать. Не хочу думать, что в какой-то момент они могли быть влюблены, а затем позволили отношениям между ними ухудшиться. Не хочу верить, что они сделали то, что сделали со мной и с Клэр тоже, потому что они когда-то они любили друг друга, но потом перестали. И что, возможно, мы с Клэр были напоминанием о провале их любви. Неудачей. Мой самый большой гребаный страх — такого рода неудача. Неудача в отношениях, которые вам действительно небезразличны. Любить кого-то, но не получать любви в ответ. Я думаю, что именно это заставляет тебя ненавидеть. Вот что заставило Рона возненавидеть меня, возненавидеть Джастина. И я был частью этой неудачи, потому что я не мог любить Рона так, как он хотел. Я не мог любить его достаточно сильно, потому что был кто-то другой, кого я любил больше. Я вцепляюсь в Джастина так чертовски крепко, что он слегка вскрикивает. Но он сжимает меня в ответ. И это самое лучшее ощущения во всем гребаном мире. — Я хочу когда-нибудь завести ребенка, Брайан, — внезапно говорит он, — у тебя есть Гаса. И второй на подходе. Кстати, Линдси уже определилась с именем? — Я дам ей имя, — хвастаюсь я. Джастин слегка приподнимается. — Правда? Ты это серьезно? — Линдси попросила меня об этом. Если только она не передумает. Или если Мел не забудет об этом и не решит назвать ребенка в честь еще одного ее дедушки! Джастин закатывает глаза. — Ты уже определился с именем? — Я все еще думаю об этом. На самом деле, я вообще об этом не думал, но мне лучше заняться делом. Ребенок родится через месяц. Джастин откидывается на подушку. — Я не знаю, хочу ли я девочку или мальчика. Это на самом деле не имеет значения. Ты берешь то, что получается. — У тебя уже есть лесбиянка, выбранная на роль счастливой матери? — смеюсь я. — Или ты собираешься вырастить этого ребенка в пробирке на планете Квир? Джастин нежно щиплет меня за руку. — Заткнись! Я серьезно отношусь к этому! Просто ты отец, Брайан. И когда-нибудь я тоже захочу им стать. Не только из-за тебя, я всю свою жизнь хотел детей. И кроме того, я не хочу думать, что вещи, которые одним людям позволено делать или даже ожидаются от них, кажутся чертовски странными или невозможными для других людей только потому, что они геи! — Если ты просто собираешься копировать нормальную жизнь, тогда какой, блядь, смысл быть педиком, Джастин? — спрашиваю я его. — Реально! Для меня гомосексуальная жизнь заключается в том, чтобы НЕ соответствовать ожиданиям натуралов. Речь идет о том, чтобы жить жизнью, в которой не нужно следовать правилам. Речь идет о том, чтобы быть вне закона. — Смысл быть педиком в том, что ты хочешь быть с мужчинами, а не с женщинами. Я не вижу в этом ничего связанного с желанием иметь детей или семью. Я не понимаю, почему быть геем означает хотеть противостоять всем ожиданиям общества. Но ты прав. Ты настоящий преступник, Брайан. Вот почему у тебя двое детей — ну, один и еще один на подходе — с лесбиянкой. Что может быть большей конфронтацией с обществом, чем гомосексуалисты, бросающие вызов натуралам в размножении? Что может быть более «преступным», чем это? Или настаивать на том, что педики имеют те же права, что и натуралы. Право вступать в брак, заводить детей, сохранять свою работу. Право НЕ получить по голове, потому что ты любишь другого парня и хочешь, чтобы все это знали. Что может быть более угрожающим и несоответствующим, чем это? — Я не знаю, Джастин, — признаюсь я. Но он прав. С одной стороны, мы держим себя в изолированном маленьком голубом гетто на Либерти-Авеню или в любом другом гей-гетто, где мы хотим спрятаться в безопасности. Это способ избежать общения с миром натуралов. Или способ отгородиться от этого. Как будто чертовы амиши* все еще притворяются, что это 19-й век! Но я так долго жил на своих собственных условиях, а в жизни и философии преступников есть так много такого, от чего я не хочу отказываться. Может быть, все дело в разнице в возрасте между мной и Джастином. Или, может быть, все дело в классе: в его WASP ожиданиях и моей жалкой ирландской вине и страхе. Потому что у него совершенно другое отношение к такому дерьму, как дети, брак и мир натуралов. Он верит, что имеет право на все, что делают натуралы, в то время как я все еще сражаюсь в вечной битве аутсайдера. Но он прав, указывая, что я тоже лицемер. Он прав. Я проповедую о жизни в дикой природе, но у меня есть сын, и скоро у меня тоже будет дочь, если все пойдет хорошо. Как я могу отказать Джастину в мечте иметь тоже самое? Но может ли жизнь, которой он хочет жить, действительно включать меня? И могу ли я жить такой жизнью полный рабочий день? Отцы и дети, и дом, и двор, и даже гребаная собака? Вот в чем настоящий вопрос. Я боюсь, что не смогу. Просто не смогу. «Мы двое, мы похожи, ты и я, — я слышу, как старик говорит мне в шумном баре юнион-холла, — мы не собираемся успокаиваться. Я никогда не должен был заводить семью.» И меня чертовски пугает, что Я такой же, как мой старик. Что я Джек в другой форме. И что в будущем я стану еще больше похожим на него. Но я не хочу быть Джеком Кинни. Или закончить, как Джек Кинни. Это заставляет меня дрожать сильнее, чем от холода этого неотапливаемого коттеджа в разгар снежной бури. — Почему бы тебе не помочь мне с именем? — спрашиваю я Джастина. — Можешь составить список. Ничего слишком банального. Что-то значимое. И ничего похожего на стриптизершу, хорошо? — Хорошо! — говорит он. — Я могу это сделать! Я могу вспомнить миллион великих имен. А потом мы сможем сузить их круг вплоть до тех, которые тебе действительно нравятся. Это должно быть что-то созвучное с «Кинни». — Помни, что ее фамилия будет Петерсон-Маркус, как и у Гаса. Только не Кинни. — О, — говорит Джастин. — Ага. Он что-то бормочет. — Что? — Я сказал, что это ОТСТОЙ! Ты отец Гаса! — Но Линдси и Мел — его родители, — напоминаю я ему, — не забывай об этом. — Тебе не следовало отказываться от своих родительских прав, Брайан. Но ты уже знаешь, как я отношусь к этому. Я действительно знаю. — Но это ты подтолкнул меня к этому, Джастин. Для того, чтобы соединить девочек снова вместе. — Верно, — вздыхает он, — убивая добротой. Иногда я бываю идиотом, Брайан. Я должен был держать свой большой рот на замке. — Нет, это было правильно, — я наклоняюсь и провожу языком по краю его челюсти, — точно так же, как то, что нужно сделать в данный момент. Единственное. Затем я скольжу языком по всему его телу, пока не нахожу его толстый розовый член. Когда у меня его член во рту, мне не нужно думать ни о чем другом. И я сейчас ни о чем другом не думаю. Кроме того, как заставить его стонать, хныкать и молить о пощаде. И кроме того, как мой член помещается в его заднице, как будто они были созданы друг для друга. И кто, черт возьми, знает? Может быть, так оно и было. *** Как только становится достаточно светло, мы с Джастином проводим большую часть утра, разжигая огонь и таская ведра с снегом, чтобы растопить его для воды. У нас есть бутилированная вода для питья, но нам нужно спускать воду в туалете, умываться и мыть посуду тоже. Мы находим пару фонариков в прихожей, несколько свечей в кухонном ящике и еще несколько в старом сундуке в гостиной. По крайней мере, сегодня вечером мы не будем в полной темноте, если электричество все еще не включат. Я хочу сохранить батарейки в фонариках на случай чрезвычайных ситуаций, поэтому говорю Джастину, чтобы он использовал свечи. — Но только не роняй их! Все, что нам нужно, это сжечь наше единственное убежище! Тогда нам пришлось бы переехать в лодочный сарай на берегу озера. И я сомневаюсь, что там есть камин. ИЛИ Руперт Грейвз! — говорю я. Джастину нравится сцена траха в большом лодочном домике в «Морисе». — Я буду осторожен, Брайан, — успокаивает он меня, — свечи — это романтично. — Господи! — я закатываю глаза. — Романтичный мой член! — Именно это я и имею в виду, — усмехается он, — мне больше всего нравится твой член при свечах. — Займись своими делами, Джетро! — говорю я ему, ухмыляясь в ответ. Джастин занят тем, что таскает ведра со снегом вверх по узкой лестнице и сбрасывает их в ванну, пока я исследую подвал, который забит всевозможным пыльным старым хламом. Я посветил фонариком вокруг. Сломанная мебель. Трехколесный велосипед, которому должно быть лет тридцать. Коробки с посудой. И генератор. Но, похоже, им не пользовались уже те же тридцать лет. Вероятно, это произошло еще до того, как здесь вообще подключили электричество. Но я понятия не имею, как он работает и что его питает. Рядом с генератором есть несколько ржавых банок, то ли для бензина, то ли для керосина. Они пусты. Наверное, это и к лучшему. Последнее, что я хочу сделать, это взорвать все это место, а вместе с ним и нас с Джастином. — Ты выглядишь очень мужественно, играя с этим оборудованием, Брайан, — говорит Джастин, стоя на цокольном этаже лестницы. — Это часть твоей механической фантазии о том, как привести джип в порядок и отремонтировать его, и мебя трахают, когда я склонился над ящиком с инструментами? — Вроде того, — смеется Джастин. Потом он хватает меня за задницу, — но я бы предпочел, чтобы ТЫ трахнул меня, склонившегося над ящиком с инструментами! — Я определенно должен начать следить за тем, какое порно ты смотришь! Он стоит рядом со мной и смотрит поверх генератора. — Как ты думаешь, ты сможешь это сделать? Я качаю головой. — Нет. Не думаю. Даже если бы у меня было подходящее топливо, я бы не стал пытаться завести его. Это может быть опасно. Гораздо опаснее, чем просидеть в темноте ночь или две. Ты пытался снова позвонить Эрлу? Джастин кивает. — Я оставил еще одно сообщение на его автоответчике, — затем он оживляется, — но я дозвонился до мамы! Она была действительно рада получить от меня весточку! Она беспокоилась о нас, Брайан. Но я сказал ей, что здесь все хорошо, и мы просто ждали, когда нас откопают. У них тоже много снега, но не думаю, что в Питтсбурге было так плохо, как в некоторых других местах. Я вытираю руки старой тряпкой, а затем подталкиваю Джастина вверх по лестнице. — Умираю с голоду. Давайте посмотрим, что мы можем приготовить на обед. После бутербродов с арахисовым маслом и молока на завтрак мне не помешало бы что-нибудь поплотнее. Я подбрасываю в огонь еще несколько поленьев и стараюсь сделать их как можно более тонкими. Затем Джастин вытаскивает противни из духовки и ставит их на огонь, чтобы получился гриль. В кухонном шкафу есть чугунная сковорода и большая железная кастрюля, их определенно можно поставить на огонь. Джастин вскипятил немного воды в кастрюле, чтобы приготовить кофе, и я положил немного бекона на сковороду. Довольно неловко пытаться готовить что-то в камине, но это лучше, чем ничего! — Думаю, мы можем приготовить на ужин гамбургеры таким образом, — говорит Джастин. — Хорошо! Есть сырые гамбургеры не лучший выбор. Последнее, что нам нужно, пока мы застряли в этом месте, получить гребаное пищевое отравление! Джастин берет последний ломтик бекона со сковороды и кладет половину на мою тарелку. — Вот и весь бекон, Брайан. Завтра мне придется открыть банку печеных бобов на завтрак! — По радио говорят, что шторм стихает, — говорю я, — может быть, к завтрашнему дню нам удастся выбраться отсюда. — Да, — говорит Джастин. Но потом он на какое-то время замолкает. Как будто он все обдумывает. — Я знаю, что тебе не терпится убраться отсюда к чертовой матери и вернуться домой, верно? — говорю я. — Верно? Джастин внезапно встает. — Я схожу на улицу! Он берет свою тарелку и чашку с кофе и направляется к кухне. Я протягиваю руку и пытаюсь схватить его за ногу, когда он проходит мимо, но он обходит меня стороной. Поэтому я встаю и иду за ним. — На улицу? Ты что, блядь, с ума сошел? Может, у нас и нет электричества, но, по крайней мере, здесь, рядом с камином, тепло! На улице 2 градуса! — Не так уж и холодно, Брайан. Кроме того, я хочу прогуляться! — говорит он, ставя тарелку и чашку в раковину. — Прогуляться? Джастин, снег будет тебе по подбородок! Здесь негде прогуляться! — Ты был вчера на улице, — настаивает он, — я хочу поиграть в снегу, прежде чем нам придется уехать. — Я был там, пытаясь откопать чертов джип! Я не строил гребаного снеговика! Но ничто из того, что я говорю, не приносит пользы. Я смотрю, как Джастин одевается, а затем тащится к двери и пытается открыть ее. На крыльце скопились сугробы снега, которые почти такого же роста, как он. Наконец он приоткрывает дверь настолько, чтобы протиснуться наружу, а затем плывет сквозь белизну, направляясь в сторону озера. — Я не собираюсь выходить и спасать тебя, когда ты по самый нос зароешься в снег! Помни, долбаный маленький пизденыш! — кричу я ему вслед. Ветер перестал завывать, и даже немного выглянуло солнце, но все равно сейчас не лучшее время для прогулки по зимнему лесу. Я наблюдаю, как Джастин барахтается в глубоком снегу около 20 минут. Не могу сказать, веселится ли он или у него проблемы. Но в нем есть что-то такое невинное, доказывающее, что он может весело провести время в снегу. Я слишком, блядь, измучен, чтобы понять это. Поэтому я надеваю примерно четыре слоя одежды и тоже протискиваюсь через дверь на крыльцо. Ему удалось спуститься примерно на полпути с холма к озеру. Я иду по его следу, пока не нагоняю его. — Ты бы добрался туда быстрее, если бы просто лег на снег и скатился с холма! — говорю я ему. — Хорошо! — говорит Джастин, бросается вниз и начинает катиться. Он преодолевает всего около фута, прежде чем останавливается как вкопанный, но он уже полностью покрыт снегом. — Ты с ума сошел! — кричу я. — О, черт возьми! Какого хрена? Поэтому я тоже бросаюсь в снег. Я все равно уже промок и замерз, так что я вполне могу присоединиться к нему. Джастин хватает меня и пытается ткнуть лицом в снег, но я толкаю его первым. Его волосы и ресницы покрыты снежинками, и шапка слетела. — Тебе повезет, если ты не получишь обморожения! — я дышу ему в лицо, сдувая часть льда. Затем я слизываю снег с его губ. На вкус он как кофе с беконом. И как Джастин. — Что произойдет, если мы просто останемся здесь и позволим снегу покрыть нас, Брайан? — шепчет он. Джастин иногда генерирует самые безумные идеи. — Нас нашли бы весной, и им пришлось бы разморозить наши стояки, прежде чем они смогли бы похоронить нас, вот и все, — говорю я, поднимая его на ноги. Мы оба покрыты снегом и льдом. Мы идем по тропинке обратно к коттеджу. Ветер снова начал усиливаться, и Джастина трясет как лист. Как только мы входим внутрь, я снимаю с него мокрую одежду, вытираю полотенцем и заворачиваю в одно из старых одеял Эрла. Затем делаю то же самое для себя. И добавляю еще несколько поленьев в огонь. — Моя зимняя прогулка была не очень успешной? Мы оба свернулись калачиком на диване, завернувшись в те же одеяла. У меня только начинает возвращаться ощущение в ногах. — Это было весело, но давайте просто признаем, что если ты хочешь сделать снежных ангелов, то сейчас, вероятно, не лучшее время для этого, Солнышко. — Я видел кардиналов, — говорит он, — их было трое. Они пролетели прямо над моей головой и скрылись за деревьями. — Вот почему это озеро называется Кардинал. И тут я кое-что вспоминаю. Я декламирую: «Стоя в снегу, мы слышим пение птиц. Это неожиданно, как любовь. Кардинал летит; как будто лопнул снежный ком, И кровь все поет и поет». — Что это, Брайан? — спрашивает Джастин, улыбаясь. — Кое-что из того, что я запомнил давным-давно. Стихотворение, которое я однажды выучил наизусть. Забавно, что сумасшедшие вещи приходят тебе в голову, когда ты меньше всего их ожидаешь. — Да, — говорит Джастин, прижимаясь ко мне, — забавно. И я понимаю, что не хочу покидать это место. Не хочу возвращаться в этот вонючий мир, где есть другие люди, кроме нас двоих, и другие вещи, кроме огня, теплых одеял и кардиналов. Теперь я понимаю, что имел в виду Джастин, когда говорил, что позволит снегу покрыть нас. Речь идет о том, чтобы как-то остановить время. Проживая этот конкретный момент вечно. Потому что определенные моменты больше никогда не повторятся. Никогда. И это один из них. Когда он наконец уйдет, когда бы это ни было, я хочу вспомнить, каково это. Чтобы это могло быть последнее, что я чувствую, прежде чем снова начну чувствовать что-либо еще. *** — Брайан! — лицо Джастина прижимается к моей груди. — Я что-то слышу! Я открываю глаза в спальне наверху. Сейчас утро понедельника, и уже светло. Окна в спальне полностью заиндевели, но свет проникает очень ярко, а это значит, что солнце взошло и оно яркое. Джастин наклоняется и проверяет маленькую лампу рядом с кроватью. — Электричество все еще отключено. — Мне лучше встать и развести огонь. Я сажусь, но так холодно, что я интуитивно опускаюсь обратно в тепло кровати, которая, пожалуй, единственное теплое место во всем коттедже, кроме как прямо перед очагом. Но потом я тоже это слышу. — Что это такое? — Похоже на грузовик, — говорит Джастин, — или плуг! Теперь я действительно встаю. — Быстро одевайся, Джастин! Может быть, кто-то нас откапывает! И кто-то нас действительно откапывает. Мы смотрим, как снегоочиститель очень медленно спускается по длинной подъездной дорожке к коттеджу. Он останавливается прямо перед джипом, и из него выскакивает фигура, закутанная в зеленую парку и меховую шапку, как у русского крестьянина. — Там есть кто-нибудь живой? — кричит Эрл. — Здесь нет никого, кроме нас, педиков! — кричу я в ответ. — Какого хрена ты так долго? Эрл протискивается к задней двери. — Я сам застрял! В доме моей дочери в Миддлфилде. У вас есть кофе? — У нас нет никакого контроля, — говорю я ему, — но у нас есть кофе. Быстрорастворимый. — Сойдет и это! — Эрл машет грузовику, из него выходит еще один мужчина и направляется к двери. — Это Лестер. Это грузовик и плуг Лестера, так что тебе лучше предложить ему тоже немного кофе! — Думаю, мы сможем это провернуть! — я поворачиваюсь к Джастину. — У нас на завтрак двое гостей, Дживс. Доставай парадный фарфор! Эрл и Лестер устраиваются перед камином, чтобы отогреться, пока Джастин наливает им кофе. — Когда отключили свет? — спрашивает Эрл. — Где-то в субботу вечером. Я видел генератор в подвале, но, похоже, я бы ни за что не стал его использовать. Эрл фыркает. — Эта старая штука! Я сомневаюсь, что он вообще работает. Похоже, у вас, ребята, все довольно хорошо. — Мы нашли свечи. И готовили в камине, — с гордостью говорит Джастин, — и растопили снег, чтобы спускать воду в унитазе. И мы не сожгли это место дотла! — Хорошая работа, ребята! — смеется Эрл. Джастин подает Эрлу и Лестеру то, что у нас осталось: тосты, консервированные печеные бобы и остатки гамбургера со вчерашнего вечера. И они едят все это прямо горячим из камина. Я съедаю кусочек тоста, но отказываюсь от бобов. Эй, геи всегда должны отказываться от бобов! — Ты действительно снимаешься в кино? — спрашивает меня Лестер. Это первое, что он сказал с тех пор, как приехал в коттедж. Лестер кажется немногословным человеком. — Я же говорил тебе, что он актер! — говорит Эрл. — В том пидорском фильме! С Джимми Харди. — Я его не видел, — говорит Лестер, накладывая себе еще немного бобов, — я видел «Терминатора». Это было интересно. Эрл фыркает. — Лестер редко выходит на улицу! — Я очень занят пахотой, — говорит Лестер, как будто он делает это круглый год и круглосуточно. — Тебе понравится «Олимпиец», Лестер, — говорит Джастин, предлагая ему еще кофе, — там полно горячих мужчин в действии! — Джастин, веди себя прилично! — предупреждаю я. Но Эрл смеется до упаду! — Это один из способов самовыражения, малыш! — Что это значит? Это похоже на боевик? — Лестер выглядит смущенным. — О, в нем много действия, — говорит Эрл, — ты должен взять с собой Сэйди. Ей бы это понравилось. — Сэйди — старая женщина, — объясняет Лестер, — хорошие бобы. Эрл выглядит впечатленным. — Я думаю, для Лестера, это довольно глубокий разговор, — как только вы соберетесь, я хочу, чтобы вы поехали ко мне домой, — говорит Эрл. — Нам, наверное, пора домой, Эрл, — говорю я. Я думаю о том, что я должен был вернуться в «Спрингхерст» этим утром. И что Джастин должен вернуться в ПИФА. — Вам нужно согреться и привести себя в порядок, прежде чем ехать домой, — твердо говорит Эрл, — вы можете принять душ у меня дома. В любом случае, сегодня почти все закрыто. Все школы и множество предприятий все еще продолжают раскопки. Кроме того, я обещал своей жене, что привезу вас двоих с собой. Если это не проблема, завтра поедете домой? Джастин отводит меня в сторону. — Можно позвонить доктору Горовицу и рассказать ему, что произошло. Мы можем вернуться завтра, как думаешь? — Конечно, — я пожимаю плечами, — почему, черт возьми, нет? Эрл и Лестер убирают тосты, бобы и кофе, пока мы с Джастином собираем наши вещи. Прежде чем мы успевает собраться, снова включается свет. — Это понятно! — вздыхаю я. — Теперь чертова сила возвращается! — Разве это не всегда так? — смеется Эрл. — А я не возражал, — говорит Джастин, — совсем не возражал. Мне понравились свечи и камин. И необходимость прижиматься друг к другу, чтобы согреться. — Да, — признаю я, — это было не так уж плохо. — Да, — повторяет Джастин, — совсем не так уж плохо. И он выключает свет позади нас. *Религиозное движение, зародившееся как самое консервативное направление в меннонитстве (см. ниже.) и затем ставшее отдельной протестантской религиозной деноминацией. Амиши отличаются простотой жизни и одежды, нежеланием принимать многие современные технологии и удобства. Движение последователей Якоба Аммана возникло в 1693 году в Европе, но потом большинство амишей было вынуждено, спасаясь от преследований, эмигрировать в Америку, а оставшиеся в Европе постепенно вновь объединились с меннонитами. В настоящее время большинство амишей проживают в США и Канаде. Меннони́тство — одна из протестантских деноминаций, называемая по имени основателя, Менно Симонса (1496—1561), голландца по происхождению. Меннонитство возникло в 1530-е годы в ходе реформационного движения в Нидерландах, в котором принимали участие радикальные и умеренные анабаптисты (вновь крещенные). В основе вероучения меннонитов лежат идеи неприменения силы и непротивленчества: меннониты по своим религиозным убеждениям отказываются брать в руки оружие. Принципиальный пацифизм меннонитов, вступавший в противоречие с интересами государств, в которых они проживали, породил специфическую форму пассивного протеста: каждый раз, когда государственные власти пытались заставить меннонитов проходить службу в армии, они выбирали для себя массовую эмиграцию. Первая волна эмиграции пришлась на 1540-е — 1550-е годы, когда деятельность католической инквизиции вынудила их переселиться сначала в Восточную Фрисландию и Северную Германию, а позднее — в Восточную и Западную Пруссию. Вторая, более крупная волна эмиграции меннонитов началась в конце 1560-х годов, в результате чего меннониты оказались в Англии, Франции, Германии и Польше. Во второй половине XVIII века уже отсюда группы меннонитов отправились в Российскую империю по приглашению Екатерины II.