Лотос и сандал

Лань Чжань и Цзян Чэн шли по коридору общежития после изматывающей тренировки. Профессор Не устроил очередной забег с препятствиями, и Цзян Чэн, расстроенный тем, что Лань Чжань вновь пришел первым, был особенно нервным. Тишина между ними казалась хрупкой, как тонкий лед. — Классный зад! — громко прозвучало сзади. Лань Чжань резко обернулся. Вэнь Чао, окруженный своей вечно поддакивающей свитой, стоял, похабно ухмыляясь. — Кто-то только что тявкнул? — холодно процедил Цзян Чэн, поворачиваясь к ним. Его взгляд, полный такого презрения, что мог бы испепелить, скользнул по ним. Остальные студенты замерли, наблюдая за стычкой двух наследников. Вэнь Чао, почувствовав поддержку, сделал шаг вперед. Его компания мерзко загоготала. — Ты слишком разговорчив для сучки, — фыркнул Вэнь Чао, глаза оценивающе скользнули по телу Цзян Чэна. — Может, если тебе хорошенько засадить, станешь покладистее? — Осмелев, он попытался приблизиться вплотную. Но Лань Чжань оказался быстрее. Плавным движением он заслонил Цзян Чэна собой, встав между ним и Вэнь Чао. Его вид, обычно спокойный, излучал теперь ледяную ярость. Вэнь Чао, почувствовав немую угрозу от более сильного альфы, невольно отступил. — Что, нашел себе защитничка? — Вэнь Чао фальшиво рассмеялся, пытаясь вернуть браваду, но запах его неуверенности, кислый и резкий, уже витал в воздухе. — Юньмэньская шлюха! Цзян Чэн рванулся вперед, сжав кулаки, но Лань Чжань снова опередил. Удар был точен. Хриплый выдох вырвался из Вэнь Чао, когда он неуклюже шлепнулся на задницу, зажимая разбитый нос. В коридоре повисла гробовая тишина. Студенты у дверей и сама свита Вэней пялились на Лань Чжаня — образцового студента, эталон сдержанности, которого преподаватели ставили в пример. Ярость клокотала в груди Лань Чжаня, горячей волной поднимаясь к горлу, вызывая покалывание в кончиках пальцев. Внутренний зверь рычал, требуя крови. Ударить снова. Добить. Он сделал шаг вперед. Зрачки сузились до крошечных, опасных точек. Вэнь Чао, увидев это, отполз на корячках. Вскочив на ноги, тыча дрожащим пальцем в Цзян Чэна, вторая рука сжимала окровавленный нос. — Ты еще поплатишься за это, ублюдок! — И, не дожидаясь ответа, кивнул своим оторопевшим псам. Те поспешно ретировались. Лань Чжань медленно разжал кулак. Адреналин отступал, оставляя странную пустоту и жгучую боль в костяшках. Он повернулся к замершему Цзян Чэну. Тот стоял, как изваяние, лицо было бледным под несошедшим румянцем. Но глаза пылали. Не только гневом на Вэнь Чао, но и чем-то острым, уязвимым, направленным прямо на Лань Чжаня. Аромат лотоса, обычно чистый и прохладный, теперь горьковато отдавал гневом и… обидой? Лань Чжань сделал шаг к нему, инстинктивно желая проверить, не задел ли мерзавец. Он протянул руку, неловко, почти нерешительно. — Цзян Чэн… — Не трогай меня! — Омега резко отшатнулся, будто боясь обжечься. Голос его был низким, пропитанным ядом. — Думаешь, если ты большой и сильный альфа, то я сразу под тебя лягу? — Каждое слово било точно в цель. Запах горечи усилился, едкий. Лань Чжань замер. Его ярость сменилась ледяным уколом вины. Зверь внутри заскулил от боли и разочарования. — Я не… — начал он, но слова застряли. Как объяснить этот слепой порыв защитить? Как сказать, что вид оскорбленного, униженного омеги вызвал такую ярость, что он, всегда контролирующий себя, ударил? Слова никогда не были его сильной стороной. Цзян Чэн презрительно фыркнул. Он бросил на Лань Чжаня последний уничтожающий взгляд, полный боли, стыда и гнева, и резко развернулся. Плечи напряжены до предела, походка резкая, отрывистая. Он ушел с достоинством раненого зверя, не оглядываясь. Лань Чжань смотрел ему вслед. Пустота в груди расширялась. Горький, обиженный аромат лотоса еще витал в воздухе, щекоча ноздри, напоминая о потерянном… или так и не обретенном. Кулак сжался снова, но теперь от бессилия. Он посмотрел на руку — на сбитые костяшки, на чужую кровь. Защита? Или посягательство? Он медленно пошел к их комнате, чувствуя тяжесть каждого шага. Студенты испуганно расступались. Комната встретила пустотой и остаточным запахом омеги. Цзян Чэн, видимо, в спешке не убрал одеяло, сброшенное утром. И там, среди смятого белья, лежал свитер Лань Чжаня. Цзян Чэн последние дни был особенно раздражен, видимо из-за приближающейся течки. Мог ли он неосознанно утащить его для гнезда? Знак доверия или просто забытая вещь? Зверь внутри тихо заурчал, представляя, как Цзян Чэн утыкается в вещи альфы, ища успокоения, переживая течку. Лань Чжань поднял свитер. Ткань все еще хранила тепло Цзян Чэна и его аромат — чистый, без утренней горечи. Он прижал свитер к лицу, глубоко вдохнув. Красивый. Красивый. Красивый. Шепот из сна эхом отозвался в памяти. И тогда, в тишине пустой комнаты, его самообладание дало трещину. Он сжал свитер так, что костяшки побелели, и тихо, почти беззвучно, простонал от нахлынувшей смеси желания, стыда за свою ярость, непонимания и мучительной тоски по омеге, который ему не принадлежал. Ему нужно было найти Цзян Чэна. Объясниться. Но как? Как сказать, что защита не была попыткой купить благосклонность? Как признать, что его гнев и боль причинили Лань Чжаню больше страданий, чем удар Вэнь Чао? Как вымолвить, что даже горький запах лотоса так сильно влечет его? Лань Чжань опустился на кровать, все еще сжимая свитер. Солнечный луч из окна вдруг показался слишком ярким, безжалостным. Где-то там бродил Цзян Чэн, кипя от злости. Возможно, искал утешения у Вэй Усяня. А Лань Чжань, лучший студент, всегда знавший ответы, чувствовал себя потерянным. Его зверь, всегда такой уверенный, в отчаянии рвался к их омеге.