А там закаты... алые

Я передернула плечами и поспешно удалилась подальше от штаба. Дороги не просыхали, приходилось каждый день мыть обувь от кусков въевшиеся грязи. Теть Дуню дома я не застала. На столе все также лежала записка, но уже другая. Я даже читать не стала. Мне это было не интересно, в голове крутился все тот же образ рыжего немца. Разлука мучала меня, появился нервоз от недостатка его внимания. Уборка, готовка, колка дров не помогали успокоить нервы. Хотелось кричать, бежать. Ночь наступила незаметно. Тетя так и не пришла. Интересно, все же, куда она ушла. Я нашла смятый лист бумаги под столом и развернула его. «Остаюсь в ночную смену. Нам нужны продукты, не скучай.» -Не буду… Вообще… Оставайся где хочешь! Ты свободный человек! Я не могу тебе указывать! -я резко разворачиваюсь и в кого-то сильно врезаюсь, больно ударяя нос. -Чтоб тебя…- переносица жутко разболелась, в глазах летают мушки и идут слезы. Меня начинают гладить по волосам и успокаивать. Подняв голову, я увидела те самые зеленые глаза, о которых мечтала вечер и не могла найти себе места. -Райнхард. Как ты вошел?! Немец улыбнулся: -Дверь не пробовала закрывать? Я же совсем забыла запереть дверь. Совсем другие мысли в голове, было не до старой двери. Я прижалась к теплому телу в серой форме, вдохнув аромат мужского одеколона. Этот запах стал для меня уже родным, своим. -Я так устала, ты не представляешь, я хочу бежать… Бежать вместе с тобой, куда угодно! Только с тобой! Шнайдер ничего не отвечал, только смотрел на меня с грустной улыбкой и печальными глазами. -Мы обязательно сбежим от всего этого, я тебе обещаю. Мы никогда не расстанемся. Всегда вместе. Ты мне веришь? -Верю, - за окном послышались стуки дождя. Я схватилась ладошками за лицо немца и долго всматривалась в его глаза. Слезы сами потекли из глаз, оставляя мокрую дорожку на щеках. Шнайдер тоже аккуратно взял меня за лицо и наклонился ближе. -Можно,-не знаю зачем, но он спросил разрешения на поцелуй. Я молча кивнула и поддалась вперед. Его губы накрыли мои. Голова закружилась, мысли перемешались. Я закрыла глаза, отпускать немца не хотелось, хотелось навсегда держать его рядом с собой. Мы разорвали поцелуй и с учащенным дыханием стали смотреть друг-другу в глаза. -Я тебя люблю, Райнхард… Я люблю тебя! Всем своим сердцем, мне больше ничего не надо,-я говорила шепотом, не отрывая глаз от Шнайдера. Парень снова прижал меня к себе. Постепенно дыхание приходило в норму. Послышался звон разбитой посуды. Мы оба обернулись на звук. Это вернулась тетя Дуня. Она стояла с открытым ртом, переводя взгляд то на меня, то на Шнайдера. -Шкура ты продажная!- наконец подала она голос,- С немцем решила дружбы водить! С фашистом! С врагом! Да я тебя сейчас прирежу! Она схватила кочергу возле печи и побежала на меня. Я закрыла глаза и спряталась за широкое тело немца. Послышалась возня. Злая русская женщина, очень сильная в гневе. Райнхард не спешил доставать оружие, он перехватил руки тети и попытался выхватить кочергу. Тетя кричала и брыкалась, хоть была ниже его на головы две. Наконец Шнайдеру это надоело, и он стал угрожать ей пистолетом. Сразу, как по звонку, теть Дуня отступила. -Да ладно, -она вытерла рукавом нос,- чего уж там, живите, любите… И начала возиться с кастрюлями на кухне. Я не верила своим глазам, она такая двуличная… Если я, то можно и прибить, а если она сама, так это жизнь, чуть ли не святой под угрозой. Вообще, мне никогда не нравилась тетя Дуня. Она всегда дразнила мою маму, обзывала, несмотря на то, что они были сводными сестрами по матери. У них разные отцы. Оба давно умерли от болезни. Тетя делал вид, что не замечает меня. И дальше продолжала хозяйничать на кухне. Я развернулась к Шнайдеру и схватила его за воротник, нагнув ближе к себе. -Забери меня отсюда…Прошу тебя… Немец кивнул и сказал собирать вещи. Я покорно собрала одежду и документы в старинный большой коричневый чемодан. Вещей у меня было не много, поэтому заняло почти половину. Тетя даже не стала меня удерживать, не стала говорить что-нибудь на прощанье. Она ненавидела меня. Я предала Советский Союз, вступив в отношения с врагом нашей земли. Ну и пусть. От этого ничего не решиться. Я просто хочу быть счастлива. Мы дошли до штаба. Еще была глубокая ночь. Паренек, что я видела сегодня утром, стоял и почти засыпал на входе. Когда он услышал нас, то сразу встал прямо и отдал честь Шнайдеру. Тот в свою очередь, кивнул молодому солдату и открыл мне дверь. Мы поднялись по лестнице в его кабинет. Оказалось, что внутри была еще одна комнатка, небольшая, кровать да стол. Я устало упала на кровать, оставив чемодан с вещами в самом кабинете. Немец снял форму и остался в белой рубашке. -Нам придется спать на одной кровати вместе. Но я обещаю, что… Я подбежала к нему и заткнула рот ладошкой. -Я тебе верю и не боюсь тебя. Шнайдер кивнул и продолжил раздеваться дальше. Я не стала снимать платье, легла прямо в нем. Одеяло было не совсем новое, но в любом случае, лучше, чем у меня дома. В штабе было холодно, я поежилась и прижалась к Райнхарду, обхватив его руками. Он пошевелился и тоже обнял меня. Пальцы на руках немца были ледяные, а сама ладонь чуть теплее. Утром солнце так и не показалось, его закрыли серые дождевые тучи. Я проснулась раньше, чем Шнайдер. Он все так же лежал, сопел и держал меня руками. Я аккуратно поцеловала его в губы, отчего тот проснулся. -Лена? Ты уже не спишь? -Я только что проснулась. Извини, что разбудила. -Ничего, я хотел встать пораньше. Не извиняйся,- он привстал, потер глаза руками и окончательно встал с кровати. От прибывшего ветра его голое тело покрылось небольшими мурашками. Надевая рубашку, Шнайдер повернулся в мою сторону. -Сегодня делаем тоже самое, что и всегда. Заполняем бумаги. -Сколько это будет еще продолжаться? У меня уже глаза болят от букв и текстов. -Мы будем делать это до тех пор, пока наш лагерь не разгромят русские… -Русские… Они могут прийти сюда хоть сейчас, что же мы будем делать? Немец подошел к кровати и сел рядом, не застегнув рубашки. Он приобнял меня и прижал к себе. -Даже если так, то я сделаю все, чтобы мы остались незамеченными. Мы убежим, убежим от всех. Ты мне веришь?-он наклонился к моему лицу и поцеловал в лоб,-работа не ждет, Лен, начальство будет недовольно. Я уверенно встала и поправила волосы, заплела их в косу. -Конечно, идем, мне и тебе никуда не деться от этого. Нами всегда будет править человек свыше. Человек без сердца… Шнайдер задумался, возможно над моими словами, возможно над чем-то другим. В кабинете было холодно. Концы пальцев замерзли и покраснели, погода с каждым днем ухудшалась. Был уже конец июля. В глубине души, я надеялась, что русские скоро придут, что закончиться весь этот ужас, что больше никому не придется страдать. Моя жертва будет маленькой каплей в море. Подумаешь, какая-то девчонка полюбила врага нашего… Меня расстреляют и имя не спросят. Ближе к двум часам дня в кабинет зашел тот самый немец, что приказывал заполнять аусвайсы в июне. Он строго оглядел Шнайдера. Тот нервно вздохнул. -Почему еще не заполнены бумаги? Идиотка!-он начал кричать на меня, грозно сдвигая брови и громко дыша,- чтобы к концу дня, вся эта стопка,-он ткнул пальцем на гору бумаг на столе,- была заполнена. Без единой ошибки! Ты меня поняла, мерзавка? Для больше правдоподобности он схватил меня за запястье и потряс в разные стороны. -М…мне все понятно, товарищ командир… Немолодой немец удовлетворенно кивнул, видно убедился в том, что на русских орут и не дают им поблажек, уже не в первый раз. Хорошо сыграли. Он сказал Шнайдеру, что тот хорошо справляется и еще ему бы следовало бить меня побольше. Райнхард согласился с ним, они обменялись какими-то подбадривающими словами, и немец высшего звания вышел с кабинета. Шнайдер уселся в кресло и потер лоб рукой. Я подошла к нему и потрепала за волосы. -Эй, все же нормально? Немец поднял на меня взгляд и выдавил улыбку. -Теперь да, молодец, что не растерялась. Я села за стол и снова принялась заполнять бумаги. Мы переписывали недавно убитых жителей деревни. Видимо, случайно, в стопку попало досье на Германа Штельмахера. Он умер еще в 1939 на фронте. Я бы даже не обратила внимания на это, просто отдав бумагу Шнайдеру и продолжила бы писать дальше. Но, это был мой погибший отец. Мама говорила, что он прежде, чем умереть, убил несколько немецких офицеров. Да, он был немцем, но воевал за русских. Он спасал чьи-то жизни, отдав за это свою. -Все в порядке?-спросил Шнайдер?,-ты вся бледная, что там такое? Немец выхватил лист у меня с рук и бегло прошелся глазами. -Отец твой? -Да, отец мой… Его убили фашисты. Может даже ты… Шнайдер покачал головой в знак отрицания и вернул мне лист. Я снова перечитала содержимое. -Он был очень добрым и хорошим отцом. Когда мне было тринадцать, мы все вместе, я, Катя, это моя младшая сестра… Она умерла, от ваших рук… И мама решили выехать на природу. Было лето, кажется июнь. Погода стояла просто прекрасная. Мы остановились рядом с лесом, где неподалеку была речка, вода в ней теплая-теплая, а берег… Полно зеленой свежей травы. Я захотела погулять в лесу, одна. Пока родители были заняты, а Катя сидела, свесив ноги на берегу, я и забрела в чащу. Ходила долго, минут сорок, а может больше. Я не заблудилась, мне нравилось рассматривать деревья, животных. Под некоторыми кустами, была земляника, грибы под деревьями и в траве. Тогда то я и насобирала целую корзинку поганок. Помню, мама немного рассердилась, а папа, наоборот, посмеялся. Он был очень красивым мужчиной. Мама тоже была красавицей. Тетя говорила, что я в нее, хотя сама мою маму, свою сестру не любила и всегда упрекала, что вышла замуж за немца. Но мама никого не слушала, только себя, свое сердце. Этот дурной характер, наверное, от нее. Я тоже совершила ошибку, полюбив тебя, но это лишь моя ошибка, только моя, от нее не зависит жизни сотен, только моя и твоя. Так и мама говорила папе. Они никогда не ссорились сильно, все заканчивалось смехом. Папа не смел обижать любимую, он, буквально, носил ее на руках. Да, может мы не были сильно богаты, но зато семейное тепло оставалось неизменным преимуществом, чего можно было не встретить в семьях чиновников и значительных лиц. На столе всегда была вкусная еда, хлеба хватало, даже оставалось немного. Мама помогала своей сестре Дуне. Но та, в свою очередь, отказывалась от «подачек», так она называла помощь, и предпочитала зарабатывать честным трудом. Вскоре началась война. Отца забрали, мама писала письма на фронт. Но однажды, перестала получать ответы… Через, как выяснилось месяц после его смерти, нам пришло письмо. Мама не находила себе места. Она замкнулась в себе, ни с кем не разговаривала, плакала ночью в подушку, которая не могла просохнуть от слез. Но все вскоре забылось, больше никто не лил пустых слез. Прошлое не вернуть и не исправить. А я так и не знаю, как мамочка умерла… Шнайдер слушал и не смел перебивать. Казалось, он даже не дышал. -Она… твоя мама, ее застрелил... Ваш Петрович, как мы потом узнали. Он принял сторону врага и стал зваться «полицаем». Я ненавижу предателей, даже если они заступают за нашу сторону. Когда я был маленьким, отец предал мать и ушел к другой женщине. Я его тогда возненавидел. Моя мама не была сильной красавицей. Но она была добрая, душевная, никогда нас не обижала. От другой женщины у отца появился ребенок, мой сводный брат. Я видел его все раз в жизни, мы случайно пересеклись в школе. Он был еще ребенком, а я учился в старшей школе. Это был первый и последний раз, когда наши взгляды пересекались. Даже не представляю, что с ним сейчас? На войне или дома, пьет чай и обнимает любимую девушку. Завидую я ему? Нет. Я нашел свое счастье. Я улыбнулась и потрепала немца за рыжие волосы. «Ты тоже, мое счастье». -Как звали твою маму?-спросила я,-расскажи о ней. -Это интересная женщина. Непредсказуемая. Красивая. Нет. Не так. Симпатичная, да, она не была, как я говорил красавицей. У нее большой нос и огромные голубые глаза, в которых тонешь, как в океане. Я часто смотрел в них, чтобы скорее уснуть. Меня мучали ночные кошмары. В них я видел отца, убивающий свою собственную жену, мою мать. Но, иногда снам свойственно сбываться. Однажды, придя со школы, я обнаружил следы крови на маленьком ковре в прихожей. Сердце готово было выпрыгнуть из груди. Я даже не помню, как застал отца в слезах и на коленях над трупом матери. Рядом лежал нож. В неистово-опьяненном состоянии, я схватил его и проткнул отца. Он упал рядом с матерью. На лице застыла улыбка. Он любил ее. По-настоящему. А я, а я ужасный человек. Ведь, за это мне ничего не было. Я убил собственную, родную кровь. Нет мне за это прощенья. Помню, как та самая, его любовница стояла над могилой отца и лила горькие слезы. Мне было жалко эту женщину, хоть она разбила нашу семью. Любовь нельзя осудить, она парадоксальна, нельзя предвидеть последствия…но и осуждать никто ее права не имеет. Так я и простоял, два с половиной часа, под мокрым черным дождем, промок насквозь. Но не отрывал взгляд от надгробной плиты с надписью «Ангела Шнайдер»,- Райнхард закрыл глаза и начал глубоко дышать.-Твою маму звали Мария? Расскажи мне о ней. Какая она была? Я почесала локоть и облизала губы, опустив взгляд. -Да, ее звали Маша. Души добрейшая девушка,- я не называю маму женщиной, для меня она всегда молодая, задорная девчушка с чумным характером, которая не боится трудностей,-помогать всем- это ее основная задача жизни. Никогда мама не обижала слабых, наоборот, пыталась оказать помощь, дать совет, поддержать. Все таяли от ее обаяния и красоты. Пухлые губы, зеленые глаза сводили местных мужчин с ума. Но мама выбрала папу и не ошиблась. Он приехал с Германии в наш город. Мама тогда заканчивала университет. Они встретились на главной площади, случайно столкнувшись. Между ними сразу пробежала искра. Несколько прогулок по парку, поход в театры, вот они уже под венцом. Правда, бабушка была против этой свадьбы. Она подобрала своей дочери Степашку с соседнего дома. Степашка- местный пьяница, считает, что я его дочь. Но, это бред, никто ему не верит, я ведь даже на него не похожа. Горе сломило маму, потеря мужа, ненависть матери, издевки сестры. Со временем все утряслось, но мама больше не смеялась просто так. Видишь, милый мой, война – страшная вещь, никто не способен остановить ее, только пережить. Я – слабая, мне тяжело. Я пережила смерть мамы, сестры, отца. Кого осталось похоронить еще? Мне больше некого, все, кто был дорог, лежат в земле. «Мария Штельмахер». Так было сказано на памятнике. Я ведь, даже с ней не попрощалась, не увидела ее. В этом нет моей вины, возможно, это звучало эгоистически, но не я начала эту войну. Я ненавижу всех фашистов, ты не исключение. Я люблю тебя всем сердцем, твоя жизнь дороже мне всех остальных, теперь, но и так же, я не могу выносить этой серой формы, этих рук, перепачканных кровью… Ничего не сможет остановить тебя, ты будешь убивать под волей высших. Может, даже не хотя этого, но ты будешь стрелять до последнего вздоха. Пока каждый в этой маленькой деревушке не поляжет в одной огромной яме. Скажи, если, тебе прикажут убить меня самым непристойным образом, ты сможешь это сделать? Только честно. Шнайдер качал головой, не смотрел на меня, его опустошенный взгляд был устремлен куда-то в пол. Мои слова задели его по самую душу. -Нет. Я никогда не смогу поднять на тебя своей руки. Ты не виновата в смерти своей матери. Да, я убийца, беспощадный, мои руки по плечо в крови невинных, только… я сам не хочу убивать. Это делается неосознанно. В начале, было страшно, противно от самого себя, невозможно слышать крики мольбы умирающих, детей, женщин, мужчин. Сколько боли в их глазах, сколько слез текло по лицам маленьких человечков, что стояли над трупами расстрелянных родителей. Мы сажали детей младше десяти лет в газовые камеры. Отводя каждого такого, я напивался, сильно напивался. Ноги сплетались, разум путался, но я вел ребенка на верную смерть, потому что мне внушили, что они бесполезная часть мира. Один немец сказал мне: «Прежде чем убить, поставь себя на ее место. Представь, какого это, потерять родителей и умереть самой. Она счастлива, посмотри, в ее глазах застыли слезы, но ты не понимаешь, она плачет от счастья, ты освободишь ее от мук. Она ненавидит тебя, всмотрись в ее лицо, оно красное от страданий. Поскорее бы встретиться с родителями, стреляй же ну!» И я выстрелили, моя первая жертва. Маленькая девочка, шести лет. Наташа, кажется, так ее звали, умерла с лучезарной улыбкой на губах. Старый офицер был прав. Я освободил ее. Но, освобождать тебя я не хочу. Не хочу терять тебя, хочу всегда видеть твое живое лицо, твою грустную улыбку, твои веселые глаза со слезами. Я не смогу тебя убить. Даже, если за это, я умру сам. ««Ни любви, ни тоски, ни жалости» говорите, готовя необстрелянных ребят на верную смерть и считая их отбросами жизни?.. Мы не боимся вашего бога, не боимся вашего чёрта с советской властью — не то время, чтоб бояться. Да, грабим, чего греха таить, и убиваем, но это не означает, что мы твари последние, которых только и остаётся, что бросить в самое пекло. Не верите? Думаете, с большой охотой ступили на этот путь?.. Нет, перед нами не было другого выбора, мы не виноваты в том, что хотим жить...»- и он заплакал. Никогда не видела я его таким. Серьезного, жестокого. Слезы градом стекали по его щекам. Он прикрыл глаза рукой в черной перчатке. -Почему ты носишь их? Перчатки. - Из всего, что ты услышала, ты задала именно этот вопрос? Почему? -Почему ты их носишь? Ты боишься замарать руки еще сильнее? Ты уверен, что если снимешь их, то твои руки окажутся чистыми? Нет, кровь впиталась в них сильнее, ничего не смоет ее с тебя. Ты будешь пытаться бороться с эти, но… Как же чертовски быстро он оказался рядом со мной, его холодная рука закрыла мне рот, не дав договорить. -"У тебя нет права на ошибку. Либо убьешь ты, либо убьют тебя" Такое правило внушили в мою голову. На самом деле, это перестало быть просто правилом после пятого убийства. Тогда я понял, что выбор был сделан. Это случилось неосознанно. И тогда бежать было некуда. В первую очередь, нельзя убежать от самого себя. Я могу научить тебя стрелять. -Научи. Мне это не необходимо. Я хочу узнать, какого это, выстрелить. Как я поведу себя после первой пули? Расслабленно или наоборот, буду трястись, как белый маленьких кролик. Нет, убивать я не хочу, просто не смогу поднять оружие на живого человека. Что мне за это будет? Немец гладил меня по голове, успокаивал. Только сердце рвалось в разные стороны, готовое выпрыгнуть из груди. Мы смотрели на закат. Который день подряд мы наблюдаем его. Он завораживает и не хочет отпускать. Я нахожу в этом отдушину. Забываю обо всем. Даже если мы будем наблюдать закат каждый день, следующий все равно будет другим. Ничего нельзя повторить дважды, все индивидуально, нет пробного раза. Нельзя пытать судьбу два раза, тогда она повернется в совсем другое русло. -Ты обещал,-я схватилась за кобуру с пистолетом на его поясе,- обещал, что научишь. Выполняй обещание, если ты честный человек. -Скажи, зачем тебе это?-Райнхард аккуратно убрал мою тонкую белую руку от тяжелого оружия,- это невыносимо больно и противно, когда стреляешь. Ничем не изведешь этот звук. Тебе хочется этого? -Да, назад ничего не вернуть. Я все решила. Шнайдер равнодушно пожал плечами и вытащил черный пистолет. Он был тяжелым, даже слишком. В моих маленьких ладошках он выглядел огромным, совсем не подходящим для меня. -Стреляя, всегда используй обе руки. Держи пистолет правильно, слышишь, Лена, чтобы при стрельбе затвор тебя не поранил. Пистолет должен быть продолжением твоей руки. Расположи палец вот так, на курке, правильно. Он должен жать на курок только прямо,- немец неспешно переставлял мои руки на оружие,- Мишень должна быть по центру- между передним и заднем прицелом, вот, например стрельни в то дерево,- Шнайдер указал на ближайшее дерево. Вздох и я спустила курок. Послышался громкий выстрел. Птицы разлетелись в разные стороны. Я открыла глаза. В середине ствола была небольшое отверстие от пули. Шнайдер довольно закачал головой. -Молодец, первый раз и уже хорошие результаты. Он забрал у меня оружие, откинув в сторону, завалил меня на траву и упал рядом. Мы засмеялись, искренне, как дети. Хотя, я была еще вполне ребенком. Маленьким и глупым ребенком. Небо темнело, солнце уходило за горизонт. Мы лежали на мокрой от дождя траве и наблюдали за назревающими звездами. -Красиво,-сказала я, устремив взгляд на фиолетово-розовое небо,- слишком красиво для настоящего, слишком спокойно, чтобы беззаботно мы за ним наблюдали. Война- это серость и тьма. Нет в ней места для ярких красок, радостей и… -Но, если не находить повод для радости, то так и умереть? Не познав радостей жизни, умереть в одиночестве, без любви и семьи? Я закрыла глаза и вспомнила, как было мне хорошо с семьей, с Катей, с мамой. С папой. Нет, у меня новая семья, он лежит сейчас рядом со мной и ровно, спокойно дышит. Надолго ли такое спокойствие? Пока не придут русские. Сейчас я боюсь советских солдат больше, чем того значительного звания немца, что сидел в кабинете в июле. Боялась, что потеряю любимого, потеряю себя. -Ты прав, да, именно так, ты прав, как никто другой… Ночь набирала свои обороты и привычно голубое небо сменилось темным, с белыми звездами. Пора идти обратно, пока Шнайдера не хватились в штабе начальство. Дорога назад заняла чуть больше времени, по дороге я встретила теть Дуню, она с презрением осмотрела меня, а Райнхарду отдала небольшой поклон и фальшивую улыбку, на которую немец даже не отреагировал, пройдя мимо, сильно топнув ногой в грязь. Черные капли обрызгали низ платья женщины, что вызвало негодование и недовольный взгляд, который поспешно сменился словами благодарности. -Таким как ты, - Шнайдер ткнул в тетю Дуню,- только услуживать полицаем кому-нибудь, вроде меня, может звания ниже, выше. Терпеть не могу фальши, я привык расправляться с ней однообразно, банально убивая. Он достал наган и выстрелил в левую часть груди тети. Я даже не вздрогнула, слишком много смертей, разум привык, нервы были в порядке. В какой- то момент я почувствовала облегчение, закрыла глаза и вдохнула ночной ветер. Что же привело тетю сюда поздней ночью? Впрочем, это уже неважно, сколько она заставляла меня страдать, сколько била прутиком, маленьким, но жгло от него еще несколько часов. Наконец-то, я освободилась от испепеляющего взгляда, хоть она и казалась доброй, заботливой, невинной в свои тридцать семь, но в тихом омуте – черти водятся. -Спасибо…- прошептала я и упала в объятия немца,- а что будет с тобой? Тебя накажут за напрасную жертву? -Нет, - строго отрезал Шнайдер, но постепенно его голос смягчался,- я скажу, что она нагрубила мне и замахнулась. Проверять никто не станет, выстрел слышали, может кто видел, начальство не одобряет моей возни с тобой, но я объясняю им, что использую тебя как порочную девушку, и сразу все вопросы исчезают. При них, я могу кричать на тебя, но ударить никогда не посмею, не посмею ранить такое хрупкое и маленькое тельце. -Я люблю тебя, Райнхард, люблю до безумия, до головокружения, все что ты говоришь, от каждого слова мое сердце падает прямо в коленки, дыхание становится рванным и быстрым. Ничего не могу поделать с этим, всегда одно и тоже. Как будто, вижу тебя впервые, как будто, не убийца ты вовсе, а свой, родной. Знаю, вроде как тебя немного, месяц-полтора от силы, но чувство, что лет сто знакомы. А сердце бьется и трепещется, как у беззаботной девушки, сгорающей от любви и ласки. Тону я в этих мыслях, понимаешь? Шнайдер подхватил меня под локоть и вывел на чистую траву. Парень перехватил мои руки и закружил в такт музыке, что сам напевал себе под нос. Его голос был мягок и чист, танец убивал проблемы, вокруг больше не было ничего, только мы. Но хорошее когда-нибудь заканчивается… Мирно жили мы еще недели две, а может меньше. Начальство в последнее время постоянно кричало на Шнайдера, находило в его словах и действиях нескончаемый поток ошибок. Я стояла в стороне, про себя читая молитвы, надеясь на то, что значимого звания немец, вот-вот выйдет с кабинета. С его приходом крохотное помещение и без того темной, темнело еще больше, казалось, ветер насквозь продувает его, голос, грубый, картавый, как у всех здесь присутствующих немцев, холодно чеканил каждое слово. При каждом повышении тона, я вздрагивала, судорожно заламывала пальцы на руках и облизывала покусанные губы. Когда он наконец покидал кабинет, я успокаивала Райнхарда, говорила, что все будет хорошо. Он не слушал. Никогда не слушал. Весь в своих мыслях, теперь мрачный и грубый, он иногда кричал на меня, но не замахивался, он обещал, держит слово. Я уважаю его за это. Нет обид на крики, это все нервы, война. Война, когда она кончиться. Уже два месяца. Идет, не переставая, звуки выстрелов и свист самолетов, грузные движки танков, скрежет гусениц. Все это накапливалось в наших головах и откладывалось мрачными мыслями. Порой, мне не хотелось жить, не хотелось чувствовать больше ничего, не хотелось любить и держать рядом своего, родного рыжего немца, с кучей веснушек на мраморном лице, вечно уставшими зелеными глазами, хотелось просто умереть. Вновь в небе пролетели фашистские истребители, вновь захватывались все новые и новые деревня, города. Ночью невозможно было уснуть от холода, ветер пробирал до костей, для лета слишком холодно. Однажды, таким же серым днем, я твердо заявила: -Я хочу быть снайперов в вашей армии. Шнайдер покачал головой, мол это полнейшее безумие, ну что это такое? Женщина – снайпер, это не вписывается в идеологию фюрера, Адольфа Гитлера. -Это исключено, Лена, тебе просто по уставу нельзя быть снайпером. Ты вообще воевать не должна, женщина должна сидеть дома и заниматься домашними делами, но не как не подставлять свое хрупкое тело под вражеские пули. Определенно эти русские свихнувшиеся, отправлять молодых девушек воевать, у них винтовки по полу тащатся, какой из них боец? Мне жалко таких, жалко убивать, я никогда не убивал русскую женщину бойца, всегда обходил стороной, безоружную, напуганную, вот-вот, думает и настанет ее конец, но я поднимал руки и уходил далеко от нее. Наверное, она проклинала меня внутри, говорила, какой я ужасный, что не человек я, а тварь. Но как же изменились ее глаза, когда я уходил, не направив на нее ствол. Как вздрагивала она при малейшем моем резком движении, как дрожали ее руки и ноги от страха. Нет, женщинам не место на войне. -Но, я хочу, хочу быть полезной для вашей армии, хочу убивать русских, они все равно погубят меня, когда освободиться от фашистов эта деревня. Они узнают о нашей связи и тогда не миновать мне смерти. Рядом с вами поставят, в один ряд. Не хочу просто так умереть, не заслуженно, хочу за что-то, хоть за грех, хоть за подвиг. Пусть я убью молодых, несносных, глупых и бесконечно верующих, в завершение войны, пусть я убью невинных, все равно – смерть уже ходит за мной, не убежать мне от нее, и ты это знаешь, прекрасно знаешь. -Знаю,- только и вымолвил Райнхард,- если разрешение дадут, то бери и стреляй. Только помни, ты не застрахована от смерти. Хочешь умереть от руки русского? Я качнулась и негромко вздохнула, но от своего не отступала. -Все равно я умру от нее, от руки теперь врага моего. Разреши мне, разреши хотя бы попробовать. -От меня ничего не зависит,- немец скинул последний пепел штакета в пепельницу, и затушил ее,- я поговорю с начальством, дальше все будет зависеть от тебя, от твоих действий, от твоих решений и решимости убить. Хватит ли тебе смелости убить живого человека? Снова молчок с моей стороны, зачем, ну зачем я ввязалась в это, ну зачем совершила ошибку. Не смогу я никого убить, не смогу даже направить ствол, руки будут трястись, сердце будет колотиться и готово выпрыгнуть из груди наружу. -Смогу,- тихо вру я и опускаю голову. Райнхард молча кивнул и вышел, не объяснив ничего. Оставалось ждать, в гордом одиночестве, в пустой холодной комнате под тиканье настольных старых часов с ржавыми стрелками и стертыми римскими цифрами. Тик-так, бывшие золотистые стрелки, теперь покрытые рыжим налетом, не спеша двигались с места, заставляя больше нервничать, каждая секунда была вечностью, каждая отбитая минута была нестерпимой и мучительно долгой. Казалось, прошло около часа или больше, но на самом деле, пятнадцать минут. Наконец, дверь со скрипом отворилась, и Шнайдер быстро забежал в кабинет, закрыв дверь, как можно плотнее. -Нет, милая, нельзя тебе на эту войну. Русские близко, скоро конец. Штандартертфюрер Йохам Рузелфф категорически против твоего участия, не потому что, ты русская военнопленная, а потому что ты не умеешь пользоваться ружьем, не сможешь даже направить прицел на живого человека,- он как будто прочитал мои мысли,- быстро, собираемся, они уже близко. Русские идут. Вот, словно уже вижу их зеленую форму, звездочки на пилотках, фуражках и гимнастерках. Советские автоматы за спиной и гранаты в кармане. Слышу топот их солдатских тяжелых берц, подбадривающие песни. -Ты слышишь? Они уже здесь?- немец начал трясти меня за плечи и целовать нос, щеки, лоб, губы,- Лена! Лена! Скорее собирайся, давай же ну! Я отошла от помутненья и уже трезвыми глазами смотрела на Шнайдера. Он стоял с округленными глазами и тревожно оглядывал меня. Потом кинулся к шкафу, и открыв замок, достал немецкий автомат. Он схватил меня за руку, я с недоверием поглядывала на оружие, что болталось на его плече с черным ремешком. Его сапоги, почти до колен, громко топали по бетонному полу. Мои туфли на низком каблуке, лишь легко постукивали. Бегал Шнайдер быстро и широким шагом, я почти летела вслед за ним. Вот уже выход. Осталось чуть-чуть. Мы выбежали на улицу и понеслись в сторону леса. Бежали долго, без отдышек и перерыва. Голова кружилась, в горле пересохло, хотелось пить, болело в груди, кололо в боку. Еще немного и я потеряю сознание, уже мутит и гаснет свет в глазах. Я споткнулась и упала. Слышу крик, небо мельтешит перед глазами и голова в фуражке, Райнхард, он поворачивается на выстрелы в нашу сторону. Кажется, его ранили, с трудом прихожу в себя и оглядываюсь, русский, в зеленой форме, их двое, один целиться, попал моему немцу в руку. Шнайдер вскинул руки вверх, отстреливаться бесполезно, русских больше. С плеча Райнхарда сочиться темная кровь. По лицу видно, ему очень больно, желваки на лице напряглись. Вены у висков надулись. Дальше темнота. Больше ничего не помню. Снова темнота, но я уже в сознании. По ощущениям нахожусь где-то в сыром подвале. Рядом слышаться шорохи, тихие такие, несмелые. -Эй,- мой голос охрип и сильно осип, каждая буква давалась с болью, отдавало в горло, которое драло от жажды,- к…кто тут?-последние слова выходят с нестерпимой болью. -Тише,-родной голос, тоже охрипший, Шнайдер,- это я. Мы связанны, нас расстреляют, в лучшем случае, в худшем, повесят на глазах у всех. Вот и наступил мой конец, скоро наступит. Не избежать мне смерти, почему-то мне не страшно, я не боюсь умереть. Я нашла свое счастье, свою любовь. Так же ее и потеряю, быстро и больно, а возможно даже ничего не почувствую. Просто лягу и умру, смотря в небо. Так и останусь смотреть на него, навсегда… Спустя несколько часов, мы уже стояли на площади, десятки немецких солдат, и одна я, впереди всех рядов, рядом со Шнайдером. Немец смотрел только на меня, а я на него. Русский офицер читал нужную речь, про злых фашистов и хороших русских. -В этой войне мы не только победим фашизм и отстоим будущее человечества. В ней мы еще осознаем свою силу и поймем, на что сами способны. Истории и самим себе мы преподадим великий урок человеческого достоинства… С фронтов великой войны мы принесем не только сознание исполненного долго, но и окрепший в жестокой борьбе дух революционного свободолюбия и интернационального братства, который так или иначе заявит о себе в последующей мирной жизни и продолжит с годами крепнуть! – закончил русский и солдаты выстрелили. Мы крепко обняли друг друга и зажмурили глаза. Сотни пуль изрешетило наши тела. Тяжелый груз опустился на плечи, было не больно, я даже не успела вскрикнуть. Темнота. Это конец. Мы обязательно встретимся с тобой, любимый мой, Хоть где, но мы встретимся и тогда, навсегда будем счастливы. Только мы вдвоем. Больше никто нам не помешает. Твоя верная и любимая. До встречи… Райнхард…