Правосудие для Харпер

Ночь свежая. В брошенный лодочный сарай, полностью открытый со стороны пролива, проникает влажный ветерок, а с ним запахи воды и водорослей, на мой вкус, не очень-то приятные. Не холодно, но судя по металлическому лязганью, доносящемуся от шкафа, моего нового друга колотит мелкая дрожь. А может, ему просто не нравятся замкнутые пространства? Делаю мысленную пометку, что мне следовало спросить, прежде чем заталкивать его туда. Я бы не стал этого делать, если бы ему не требовалось уединённое место, чтобы собраться с мыслями. Во время нашей милой беседы, как мне кажется, его слишком отвлекала обстановка. На самом деле я могу это понять. Мне она тоже не по душе – чересчур смахивает на притон, хотя я точно знаю, что каждый свободный уик-энд здесь проводят время обычные подростки из вполне приличных семей. Я видел их компанию вблизи, когда они выкатывали из супермаркета тележку, в которой колы было больше, чем пива. А в другой раз полночи наблюдал в бинокль, как тинэйджеры оттягиваются снаружи у костра, но так и не дождался, чтобы кто-нибудь из них достал косячок. Во время подготовки я успел немного узнать их. Сейчас – в ночь на вторник – можно не беспокоиться, что кто-то из них придёт сюда и увидит то, что не должен. Да и припаркованная рядом машина даст им знать, что объявившийся после стольких лет хозяин вряд ли будет рад тем, кто разрисовал ему стены. Будь эти ребятки более разболтанными, я, пожалуй, оставил бы для них подарок – ключи в замке зажигания – и посмотрел бы, где после этого всплывёт Ford, если вообще всплывёт. Впрочем, там, куда его отгоню я, след любого авто потеряется задолго до того, как будет составлено заявление об угоне. Мысленно приняв решение, я возвращаюсь к насущным проблемам, раскрываю несколько больших чёрных мешков, собираю и попутно сортирую разбросанный мусор. Навожу порядок, насколько это вообще возможно. Выкладываю на грубо сколоченный стол найденные инструменты – сплошное ржавьё. Если тут когда-то и были приличные вещи, их давно растащили. Хотя нож с замотанной изолентой ручкой и скошенным лезвием на поверку оказывается на удивление приличным. Кладу его так, чтобы был под рукой, и прикидываю, не намочить ли найденную здесь же тряпку. С полом нужно что-то сделать, но я боюсь, что только ещё больше развезу грязь, если попробую его помыть. В итоге я просто сметаю крупный мусор в кучу в углу и между делом рассматриваю граффити на стенах, не ожидая увидеть ничего глубже облупившегося замечания про плохую укладку, чьих-то ник-неймов и реалистического изображения половых органов. Но напоминание о быстротечности жизни кажется мне неожиданно подходящим: «Ещё сегодня уже вчера». Часы я снял загодя, но по ощущениям как раз перевалило за полночь. Под этой надписью в углу на полу всё ещё лежит свёрток брезента, которому я придал сходство с закутанным телом, чтобы усыпить бдительность нового приятеля. Как показал сегодняшний вечер, я мог бы не утруждаться – он вёл себя настолько беспечно, что кто угодно мог бы не скрываясь подойти к нему со спины и скрутить прежде, чем он успел бы завизжать – в точности, как свинья… Подавляю желание с ним заговорить. Спросить, как можно так безоглядно поверить незнакомцу, когда тот обещает за более чем скромную плату предоставить уединённое место и живую игрушку, которой никто не хватится, а следовательно, её можно просто выбросить в воду и никаких проблем с законом. Залив здесь глубокий – в этом я не соврал. С усилием встряхиваю грубую ткань, застилаю пол, чтобы ещё больше его не заляпать, и иду к шкафчику. Внезапно мне приходит в голову, что можно сбросить его в воду вместе с человеком внутри. Но я ещё не получил ответы на свои вопросы, поэтому стучу по дверце костяшками пальцев. И одновременно с этим замечаю строчку из какой-то песни, написанную синей краской на когда-то выкрашенной в серый, а теперь порядком облезшей поверхности: «Ты нужен мне во всей своей неприглядности». [1] Продолжение заклеено стикером Taco Bell. [2] – Время на раздумья вышло, – говорю я и выпускаю своего приятеля. Он неловко вываливается наружу спиной вперёд, я не даю ему рухнуть навзничь, но удержать такого откормленного борова не могу. Сидя на брезенте, он обводит помещение затравленным взглядом, потом поднимает глаза на меня. – Как видишь, я немного прибрался, – решаю, что он должен был оценить мои старания. Он тупо моргает. Я продолжаю: – Завтра у меня полно дел, так что в твоих интересах поскорее рассказать мне всё, что удалось вспомнить. – Мы ведь договорились: я расскажу то, что ты хочешь знать, и свободен? – заискивающе спрашивает он, опасаясь, что я отправлю его ещё немного подумать или решу изменить уговор. – Я никогда никому не скажу, что был здесь и видел тебя, договорились? В обычной жизни он часто заключал договоры, подписывал бумаги, пожимал руки, поэтому ему так нравится повторять это слово. Оно возвращает к привычной обстановке, но это лишь успокаивающая иллюзия, не более. – Ты никогда ничего не скажешь, – подтверждаю я спокойно, и он неуверенно улыбается от того, что мы, по его мнению, наконец достигли взаимопонимания. Каждый раз удивляюсь, как доброе слово и терпение проясняют разум! Во-первых, он больше не распускает сопли. Во-вторых, охотно сотрудничает, для начала выуживая из глубин памяти дату свадьбы своей младшей сестры, о годовщинах которой забывал на протяжении всех десяти лет, которые продлился её первый брак с заводчиком собак. Тяжело, со скрипом вспоминает, где был и что делал через три дня после того, как они отправились в небольшое свадебное путешествие на арендованной лодке. Вскоре я знаю не только породу тех собак и нелепое название той посудины – Agony – но и о трёх дешёвых мотелях, где мой приятель чаще всего регистрировался под именем Нормана Озборна. [3] Я продолжаю задавать вопросы, пока он не срывается на крик: – Я уже сказал! Я не знаю! – он пытается упереться стянутыми за спиной руками в пол, чтобы подняться, но ничего не выходит. Ещё бы, такая туша! – Я снял комнату за наличные и телку, потому что я нормальный мужчина, которому иногда нужно сочное мясо. Всё! Больше мне нечего добавить! – Очень хорошо, – хвалю я, одаривая его благосклонной улыбкой, от которой он снова трясётся так, что все его жиры колеблются как студень. – Теперь отпусти меня, – он не в том положении, чтобы чего-то требовать, но даже не понимает этого. – Ты получил, что хотел, теперь выполни свою часть сделки. – Ещё пара вопросов, – говорю я так, будто его резкий тон ничуть меня не обидел. – Она была жива, когда ты уходил? – Кто? – переспрашивает мой непонятливый друг. – Та шлюха в мотеле? – Рутт Грейс Невилл, – я впервые произношу это имя вслух. – Твоя секретарша. – Эта дрянь легко отделалась. Я воткнул ей нож в… – он булькает, прерванный на полуслове. – Сюда? – уточняю я. – Поверь, мне совсем не нравится это делать. Я терпеливо дожидаюсь, когда всё закончится. Это и впрямь довольно быстро, и крови немного, но по мере того, как жизнь уходит из необъятного тела, растёт моё недовольство собой. Это могут принять за работу мстителя, если я как-то всё не исправлю. Я делаю пару глубоких вдохов, нахожу решение и беру в руки пилу – на моё счастье, она хоть ржавая, но всё ещё достаточно острая. На то, чтобы распилить тело по тому месту, куда я только что нанёс единственный удар, требуется больше времени, чем я мог предположить, приступая к работе, но меньше, чем нужно брезенту, чтобы насквозь пропитаться кровью. Мои орудия летят в воду первыми. Всё, как я и предполагал: пара всплесков в темноте и пролив скрывает всё, будто никогда и не было ни старого ножа, ни ржавой пилы. Я думаю, что остальное он проглотит с той же охотой и переварит внутри себя. Голова, больше не нужная моему приятелю, летит словно мяч и исчезает. – Плыви, – напутствую я её. – Едва ли мы ещё когда-нибудь увидимся. Прежде чем завернуть тушу, добавляю для утяжеления несколько старых кирпичей, служивших когда-то подпорками. Перетащив свёрток к лодочной рампе, я устало распрямляю спину и протираю шею платком. Потом подпихиваю свёрток ногой и с удовлетворением слежу, как тот катится в воду. Я дотошно проверяю, не испачкался ли сам – на этот случай у меня есть два комплекта запасной одежды – и не оставил ли каких-то следов в сарае. Забираю мусор с собой. Надо торопиться, если я хочу хоть немного поспать этой ночью.