Не оставляй меня

      После тех ужасающих событий в иракской забытой Богом деревушке, жутких крылатых тварей и потери близких товарищей прошло два года, которые тянулись невероятно медленно. События того дня, наверное, запомнятся на всю жизнь и останутся в памяти тёмными пятнами, от которых никак не избавиться. Хотя, в этот несусветный бред вряд ли кто-то поверит в здравом уме. Они сами бы не поверили, если бы не пришлось столкнуться с этим лично. Рейчел пропала с радаров вместе с Эриком почти сразу же после того, как их всех спасли. Ну, почти всех. С тех пор от них не было никаких вестей, разве что ходили слухи, что она, скорее всего, решила «завязать» со своей работёнкой и перебраться в более тихое и безопасное место. Альфа-сука — такой так называемый «титул» — прилип к ней ещё очень давно. Джейсон наградил её таким громким прозвищем, а та, впрочем, даже не обижалась. Рейчел покинула эту кровавую игру. Её можно понять. Продолжать работать после такого было бы слишком тяжело. Пускай она и привыкла к жизни в постоянном напряжении, была стойкой и порой властной (даже чересчур), её нервы были на пределе. Это всё было не столь важно. Вопрос в другом… А что же про лейтенанта Колчека и сержанта Кея?       Джейсон вместе с Ником были отстранены от военной службы на долгий срок (если не навсегда) за то, что вступили в связь с врагом и активно сотрудничали, вопреки приказам. Ох, ну и потрепали же нервы им обоим. Вызов на военный трибунал им тоже назначили, сплошная мозгоебля. Сколько Джейсон не пытался объяснить то, что у них не было выбора и им было необходимо спастись любой ценой, ему не верили и продолжали настаивать на своём. За это, в конце концов, их обоих и отправили в отставку. Этим ублюдкам глубоко плевать на слова, они никогда не смогут поставить себя на место другого, в этом Джейсон был точно уверен. Ну и хрен с ними, ведь жизнь продолжается, а эта отставка только сыграла ему на руку. Он всё равно рано или поздно нашёл бы себе новую работу, начал иную жизнь и не вспоминал о прошлом. Не вспоминал бы о войне и о службе. О том, как многое терял. О том, как часто приходилось думать о том, что каждый день мог стать бы последним. И не вспоминал бы о сержанте Кее.       Чёрт.       С того момента эти двое почти не виделись и не общались. Ник, впрочем, сам не особо стремился к общению. Джейсон пару раз общался с ним через социальные сети, но это не могло никак заменить живое общение. Это было не тем, так сказать. В напечатанных словах и буквах не было столько эмоций, сколько хотелось бы ощутить на самом деле. Джейсон жалеет о том, что в своё время не ценил этого. Эта дружба, пускай и порой сложная, была крепкой. Да что уж, по-настоящему сильной. Пожалуй, она пережила бы ещё множество препятствий, но у всего есть свой предел. Золотое правило. И у их отношений в том числе. В силу множества факторов им пришлось разлучиться. Постепенно всё стало забываться — из памяти вскоре стёрлись номера, адреса и образы, ставшие лишь размытыми силуэтами, въевшимся где-то на подкорке. Но с Ником возникали некоторые проблемы. Чувства, такие противоречивые, возникшие при расставании, сохранились надолго и отражались в постоянно возникающих и исчезающих мыслях и словах.       Его, блядь, невозможно забыть.       Вообще никак.       Джейсону, возможно, стало бы намного легче, если бы Ник остался пережитком прошлого. Каждый раз, когда он думает о том, на него словно всё нахлынивает с новой силой, по самую макушку. В такие моменты он хочет сорваться с места и, сломя голову, нестись тому на встречу, утонув в таких родных, утешающих объятиях. Но не может — чем дальше, тем больше его терзают воспоминания. То, что было между ними. Джейсон старается держать себя в руках. Это кажется смешным — он взрослый человек, к тому же лейтенант (пускай бывший), а ведёт себя, как сопливый пацан, который мнётся перед тем, как признаться в очередном проступке. Джейсону самому противно — что за пидорские мысли в голове? Ещё хуже, что иногда он со стыдом понимает, что действительно хочет всё вернуть обратно, но его останавливает чувство… вины? Джейсон действительно виноват перед Ником. Тот случай на командном пункте с женщиной всё ещё не отпускал. Если бы не приказ Джейсона, сейчас она могла бы быть жива. Но ведь есть и другая сторона медали — у него не было выбора. Он всё сделал правильно, как и следовало бы. Но тогда почему он чувствует себя последним из подонков? Ему пора бы отпустить этот случай, ведь время лечит — так все говорят. Раньше Джейсон мог бы согласиться с этим утверждением. Сейчас же он опровергнет это и скажет: «Хуй там лечит. Признайте, что вы облажались». Оно делает совершенно наоборот — губит. Как бы ему хотелось послать всех на время, если у него хватит мужества.

***

      А ведь Джейсон даже не представляет, что всё это время Нику тоже было непросто, ох как непросто. После отставки он решил вернуться обратно домой к своей семье, которую не видел длительное время из-за своей военной службы. Ник скучал по семейному уюту, вкусным ужинам, возможности спокойно поговорить с женой и дочерью, которая стала его причиной продолжать жить. Хотя и без семьи рядом было трудно, Ник успокаивал себя тем, что, как только вернётся обратно туда, где его обязательно примут.       Но каково же было его нескрываемое разочарование и злоба, когда ему открыл входную дверь посторонний человек, который молча посмотрел на него с интересом и одним взглядом будто спросил: «Вы кто?», а не его жена, которую он так сильно любил, несмотря на мимолётный роман, который он закрутил с Рейчел. Это была чисто физиологическая потребность в близости, но Ник ни в коем случае себя не оправдывал — он поступил как тот ещё мудак, но нынешняя ситуация выбила его из колеи. Тихая ярость заполнила его существо до краёв, но, сохраняя самообладание, чтобы не наговорить лишнего и не начать сотрясать квартиру вместе с черепушкой этого ущербного любовничка, он, глубоко вдохнув, с лёгкостью и наигранной вежливостью спросил:             — Миссис Кей дома?       Мужчина на пороге его дома, удостоив того недоверчивым взглядом, дёрнул бровью. Поправив ворот своей идеально выглаженной чёрной кофты, он ответил сухо и равнодушно, дёрнув густыми тёмными бровями:             — Подождите, — он развернулся и крикнул куда-то вглубь квартиры, не желая, очевидно, разговаривать с ним, без какой-либо на то причины, — Мара, подойди, пожалуйста!       Оттуда же ему в ответ крикнула женщина, что сейчас подойдёт. Её мелодичный и до тошноты слащавый голосок Ник узнал сразу же. Через какое-то время к ним всё-таки вышла молодая женщина среднего роста, стройного телосложения и с кудрявыми каштановыми волосами, собранными в небрежный хвост. Когда она только вышла в прихожую, её лицо сразу же переменилось, от улыбающейся мордашки не осталось ничего. В зелёных глазах-бусинках заплескался ужас вперемешку с каким-то недоумением. Она точно уж не ожидала то, что Ник, её законный муж, между прочим, объявится в такой неподходящий момент. Но она, как достопочтенная дама, попыталась сохранить спокойствие, хотя пальцы рук, нервно теребящие атласную ткань светлого халата, выдавали её с головой.             — Малыш, кто этот мужик? Вы знакомы?       О да, блядь, ещё как знакомы! Мару внезапно обдало жаром — на её лбу выступили бисеринки пота. Она не двинулась с места и замерла, словно статуя. Вот что значит — поймали с поличным. А это «малыш»… Боже, как мерзко и противно. Ник готов уже разбить эту слащавую, до идеала вылизанную физиономию. Хочет. До тошноты. Казалось, ещё одно слово из его гнилых уст — и Ник точно не удержится. Искушение ли это? Скорее, соблазн. Хуёвый соблазн, это точно.       На него нахлынуло давно забытое чувство гнева. Оно было знакомо ему с детства, и он знал, что оно временное и не стоит поддаваться ему. С его уст сорвался глубокий вздох. Ник поднял глаза и впился взглядом в Мару, вынуждая ту промямлить что-то в свою пользу. А смысл? Ей ничего не поможет. Такой взгляд не давал ей просто молчать — она всегда знала, как нужно реагировать в таких ситуациях. Но только при условии, что это не могло бы быть таким внезапным. Полусогнутые пальцы правой руки мужчины сами собой сжались в кулак. Ник почувствовал покалывание в костяшках. Этот непонятный способ выражать свои эмоции был хорошо ему знаком. И, точно так же, как несколько лет назад, он с трудом подавил в себе этот порыв.             — Он… — Мара запнулась, пытаясь сохранять спокойствие, — э-э-э… он… Мой з-знакомый.             — Знакомый? — мужчина на пороге повысил тон голоса, — к тебе все знакомые под вечер приходят? Как это понимать?       Ника буквально распирало от какого-то истеричного смеха. Какой абсурд! Он поставил свою тяжеленную сумку на землю и, прикрыв рот рукой, издал нечто похожее на смешок. Эта комичность и неловкость ситуации были будто пощёчины, которые получал сейчас от каждого слова Мары. Его широкие плечи заметно подрагивали от хохота. Наконец, успокоившись, он, всё ещё не осознавая всего до конца, спросил:             — Вот каким ты статусом меня наградила, поражаюсь. Пиздец, — Ник кашлянул, — значит, я больше не твой муж. Какое облегчение.       Любовник Мары обомлел. Он отшатнулся. В его больших глазах было одно только изумление и очень неприятное удивление, если не отвращение к его потенциальной «пассии». Он смотрел то на Ника, то на Мару и всё не мог понять — что здесь происходит?             — В каком смысле? Мара, почему ты молчишь? Это что, какой-то розыгрыш?             — Дэнни, всё не так! — женщину тоже затрясло от страшной неловкости, — это не розыгрыш. Это правда. Этот мужчина… мой муж.       Мара виновато и с сильнейшим стыдом опустила голову. Тогда заговорил Дэнни, уже не сдерживаясь:        — За кого, блядь, ты меня принимаешь, Мара? Я что, всё это время, был твоим никчёмным любовником? Совсем уже за идиота меня держишь? Развела тут дерьмо. Теперь разгребай его сама. Я ухожу от этого позора. И не смей, — он подошёл к ней и, схватив её за плечо сильной хваткой, яростно встряхнул, — слышишь, не смей мне больше звонить. Не смей мне больше никогда ничего объяснять. Понятно? Ты…             — Не стоит продолжать, — сказал Ник, закинув сумку за плечо, — Мара. Где Джессика?             — Она…       Вдруг в гостиную ввалилась маленькая девочка, похожая на взъерошенного щенка. Она пронеслась мимо Мары и Дэниела, будто бы их и не было, подлетела к Нику, затормозила и прижалась к нему, сжимая в маленьких ручонках его ладонь. Ник присел, едва ли улыбнувшись.             — Папочка вернулся! — радостно закричала Джессика тонким детским голоском, обвивая его шею.       Сердце Ника сжалось. Как же давно он этого не слышал. Он закрыл глаза и прижал дочку к себе, испытывая чувство истинного счастья. Эта детская, такая неподдельная искренность разрывала его душу в клочья. Так бывает, когда ты получаешь то, чего так долго ждал. Мужчина нежно поцеловал ту в лоб, и девочка взглянула на того, а её светлые глаза сильно заблестели, а зрачки расширились от счастья, словно она смотрела на что-то невероятное. Прижав ладони к щекам, она замерла, чувствуя, что в любой момент может разреветься. Заметив это, Ник, широко улыбаясь, тихо прошептал той на ухо:             — Я скучал, принцесса.       Ник, перебирая пальцами завитки волос на затылке девочки, смотрел на Мару, которая, скрестив руки на груди и задрав подбородок, пожирала взглядом того. От неё таки исходила эта липкая неприязнь и презрение. Мужчина еле заметно покачал головой и сжал губы. Он понимал, что ошибся в человеке. Тот, кто стал ему по-настоящему дорог, оказался предателем.       Вдруг, как гром среди ясного неба и давящей тишине, случилось следующее — Дэниел, шумно вздохнув, подлетел к Маре и изо всех сил двинул ей ладонью по лицу, оставляя горящий след со своей пятернёй. От неожиданности Ник автоматически прикрыл уши Джессики и прижал её к себе, пытаясь оградить от опасности. Девочка, ничего не заметив, замерла. Будто поняла, что происходит.             — Ты тупая шваль, Мара!             — Отстань от меня, конченный псих! — Мара завопила и бросилась на него, словно кошка, выпуская когти.       Ник, растерянно наблюдая за происходящим, осторожно вывел Джессику из квартиры, пока те двое чуть ли глотки друг другу не грызли. Ему страшно представить, сколько подобных сцен насмотрелась Джессика за всё то время, что его не было рядом. Подъезд встретил их гробовой тишиной и прозябающей прохладой с лёгким морозным ветерком. Джессика, с любопытством наблюдавшая за происходящим, спросила:             — Пап, а что там такое? Почему мама и дядя Дэнни ругаются? — она немного задрожала, потому что порыв ветра пробрался ей под тонкий воротник футболки, проходя вдоль позвоночника.       Мужчина, сглотнув, попытался сделать радостное лицо, чтобы не тревожить свою дочь лишний раз. Как ей сказать? «Да ничего такого, просто твой отец пошёл разбираться с любовником твоей мамы, который над ней издевается»? Или как? Кажется, ничего лучше он придумать не мог, поэтому решил сказать что-то вроде «нужно поговорить с твоей мамой, всё будет хорошо». А сам-то он верил в это? Конечно нет. Он ни во что не верил. Жизнь его научила обратному. Проведя по голове девочки от лба к затылку, он поцеловал её и накинул на неё свою кофту, чтобы та хотя бы немного согрелась. Джессика затихла и, присев рядом с дверью, сказала:             — Люблю тебя, пап.       Девочка широко улыбнулась и вытерла рукавом кофты уголок глаза. Мужчина хотел что-то сказать, но слова почему-то не шли с языка. Он только кивнул головой и махнул рукой, показывая, что ему пора идти. Мужчина вошёл обратно в квартиру, наблюдая следы ссоры тех. Дэниел, совсем слетев с катушек, замахивался на бедную Мару, прижавшуюся в углу и дрожащую, словно лист на ветру. На ресницах у Мары повисли несколько мелких капель, словно мокрые нити. Она отвернула лицо, прижимая руку к щеке, а потом она повернулась обратно, демонстрируя заплаканное лицо и разбитую нижнюю губу, из которой тонкими струйками то и дело брызгала кровь, пачкая светлую ткань одежды бурыми пятнами. Дэниел резко остановился, словно натолкнулся на невидимую стену, и молча уставился на женщину. Мара сделала несколько шагов назад, упираясь в стену и пытаясь отдышаться. Придавив руку к своей груди, она металла взглядом по сторонам. Она перевела обезумевший, до смерти напуганный взгляд на Ника, словно прося его о помощи. С её уст еле слышно сорвалось:             — Ник, помоги мне… Пожалуйста.       Она изогнула брови в болезненной конвульсии, а Дэнни всё ещё не отступал. Наоборот, он, словно те кровососы из пещеры, питался адреналином. Он, казалось, не замечал вообще ничего, будто в его поехавшей голове был только образ Мары, а все остальное кануло в мутный туман. Ник, сглотнув и размяв кулаки, окликнул того:             — Эй, ты, мудак! А ну, отойди от неё. Не хочешь по-хорошему, будет по-плохому. Слышишь меня?       Тот сразу же развернул голову к тому и широко улыбнулся, как-то по жуткому наклоняя голову в сторону. Мара была права — точно псих.             — И что ты мне сделаешь, говнюк?             — Только попробуй тронуть её хоть пальцем ещё раз, побереги здоровье, — ответил Ник, брезгливо отнесясь к его словам, — не перегибай палку и съеби по-тихому.             — Вот как, — Ответил Дэнни, выпячивая губы в усмешке, — тогда позволь тебя спросить, кто ты такой? Бесхребетный муженёк? Слишком уж ты осмелившийся для молодого человека, у которого хватило ума заговорить со мной таким тоном. Чего ты стоишь на самом деле, а?             — Прекратите, вы, оба… — Сказала Мара тихо и тут же получила ещё одну хлесткую пощечину от Дэниела. Она обессиленно опустилась на землю. Её взгляд упал на своего супруга.       Кажется, пора показать, кто здесь хозяин.       Дэниел, словно зверь, налетел на Ника с такой скоростью, что он едва ли успел отпрыгнуть назад. Тот встал с земли и развернулся к Нику лицом, чтобы продолжить бой. Он нахмурился. Глаза любовника горели яростным огнём желания драки и Ник, заметив это, решил его немного подразнить своим равнодушием и безмятежностью. Злоба и гнев захлестнули того и он занёс удар целясь в челюсть. Ник ловко увернулся и кулак того просвистел в паре сантиметров, задевая волосы. До ноздрей Ника долетел слабый запах алкоголя со смесью дешёвых сигарет. Что ж, удача на его стороне — драться с подвыпившим идиотом будет не сложно. Несмотря на это, Дэниел бил более чем уверенно, и один раз он даже сумел задеть Ника. Ему прилетел сокрушительный удар прямиком в живот. Ник, проворонив этот момент, с шумом полетел на пол. От такого громко клацнули зубы, прикусывая язык до крови, а в глазах на миг потемнело. Его оппонент явно не ожидал сопротивления, это было понятно по его самодовольному взгляду, но Ник моментально, пересилив медленно нарастающую боль, встал в позу. Видимо, желание начисть ебальник этому дураку, придавало сил, и он подлетел к тому, ответив за удар своим, приложив к этому максимум усилий. Двинув рукой от пояса, без размаха, он резко выпрямил руку вперёд и двинул тому прямиком в нос. От этого отточенного и профессионального удара Дэнни выпал ещё больше. Взвыв и прижимав руку к носу, он отлетел к стене, врезаясь в неё спиной. Он сжался и, на миг опешив от такого и поскуливая то ли от боли, то ли от неожиданности, пытался залепить в ответ ещё несколько раз, но что в первый, что во второй и третий раз он не смог попасть. Однако тот даже и не думал сдаваться, но Нику это уже надоело. Он поймал ногу Дэнни своей ногой. По инерции тот пролетел вперёд, ударившись о пол. Добавив последний решающий удар ногой тому по лицу, Дэниел отключился. Ник, проверяя, жив ли тот, потрогал его ногой. Сзади того раздались какие-то звуки. Повернувшись, Ник увидел, что Мара сидит на полу и зажимает ладонями уши, дрожа. Рукава халата чуть спустились, обнажив её аккуратные руки. На мгновение он увидел свежие кровоподтёки, оставшиеся от кулаков, очевидно, этого мудака, что сейчас лежит в отрубе. В душе Ника возник приступ глухой злобы, и он сделал вдох-выдох. Боже, он даже представить не мог, что всё может быть настолько гадко. Почему Мара решила спутаться с этим уродом? Чем он её так привлёк? Почему всё это зашло так далеко? Ему явно нужны ответы.       Ник, достав телефон из кармана штанов, он быстро набрал номер полиции, сообщил о инциденте и продиктовал адрес. На том конце линии ему ответили, что уже выезжают и скоро будут на месте. Положив трубку, он подошёл к Маре и сел напротив той на корточки. Та даже не поднимала глаз — волосы полностью закрывали её лицо, но почему-то мужчина словно предчувствовал что-то нехорошее. Молчание могло быть долгим, но женщина сама прервала его:             — Ник, я уйду в комнату. Проведи Джессику, но только так, чтобы она ничего не видела, ладно? Замёрзнет там, — Мара тихо всхлипнула и попыталась подняться, держась за стену.       Тот помог встать Маре и отвёл её, хотя та норовилась идти одна, в их спальню, которая уже была не «их» — по понятным причинам, а затем, закрыв глаза Джессике, провёл её в соседнюю комнатку и закрыл там, лишь бы та не видела всего этого домашнего ужаса. Хотя Ник больше чем уверен — она уже видела подобную картину. Когда мужчина привёл туда дочку, он мягко сказал ей, чтобы она ни о чём не беспокоилась и что мамочка скоро придёт. Джессика с готовностью кивнула, почувствовав облегчение. Когда он вернулся, Мара сидела на кровати, сжав руки в замок. Ник для себя отметил резко переменившуюся обстановку — всё как будто померкло, опустело, утратило яркие краски, что были когда-то, и Мара перестала быть собой, превратившись в безликую мрачную фигуру.       Ник устроился рядом с женщиной. Между ними будто резко возвелась невероятная высокая стена, которую никак не разрушишь. Ему хотелось засыпать Мару вопросами, но у него язык не повернулся, потому что это было бы совсем не к месту. Он внимательно изучал ту — её руки действительно были в побоях, и ноги, и грудь, а лицо тоже было частично в синяках и кровоподтёках, отчего казалось совершенно другим. Честно, ему было нечего сказать. Вдруг в гостиной послышались странные звуки, потом кряхтение, а затем пара крепчайших матов. Очнулся, урод. Мара в испуге поджала ноги и что-то прошептала, мол, он там, и Нику пришлось вернуться в коридор, дабы проконтролировать, что тот собирается делать дальше.             — Я вас тут всех на раз завалю, — заревел Дэниел и двинулся в сторону комнаты, где была Джессика, — сначала я с этой разберусь! Малолетняя сучка. Кранты тебе, блядь! Слышишь?       Ник ощутил этот необузданный прилив ненависти, его зубы стиснулись, а на шее от напряжения набухли вены. Как он смеет так говорить на его дочь? Что он о себе возомнил? Ник рванул следом за тем и догнал его уже в дверях, оттащил назад, и они замерли в коридоре. Ник ни за что не позволит ему причинить вреда его дочери. Ни под каким, блядь, предлогом. Ради неё он готов костьми лечь, лишь бы та была жива. Ни один волос не должен упасть с её головы. Чего бы ему это ни стоило — свободы или жизни — он защитит её. Схватив Дэнни за грудки, он вышвырнул того обратно в коридор и, завалив, через несколько секунд заломил ему руки и ноги и начал долбить лбом о пол. Внутри Ника всё клокотало и рвалось наружу, будто он озверел. В коридор вышла Мара и оттолкнула Ника в сторону, прокричав во всё горло, срывая голос:             — Остановись, ты его убьёшь! — из глаз Мары брызнули слёзы, она закусила губу и взяла Дэниела за голову, — Я умоляю тебя, Ник, не надо.       Во входную дверь вежливо постучались. Это прибыла полиция. Всё резко стихло. Дальнейшие события Ник помнил достаточно размыто. Естественная реакция на стресс, что ж. Единственное, что он хорошо запомнил, так это то, как его допрашивали, пытаясь понять, что произошло, а Мара, словно мертвец, односложно отвечала на вопросы, которые ей тоже задавали. Полицейские, вдоль и поперёк напичканные оружием разного рода, рассматривали квартиру и что-то выискивали — выполняли свою работу. После того, как допрос Мары был завершён, сотрудники в молчании проводили её к карете «скорой помощи». а потом отвезли в экстренном порядке в больницу и долго снимали побои, а Ника с Дэнни привезли в полицейский участок, где всё было уже более или менее ясно и серьёзно. Заявление на арест от Мары не потребовалось — как объяснили, это был уже не первый раз, когда на него находили припадки буйного поведения. Дэнни проходил двадцать шесть сессий терапии, но всё это не дало хороших результатов. Он ничего не осознавал и считал, что Мара сама во всём виновата. Все попытки было тщетны. Теперь ему грозила тюрьма, небо в клеточку… далеко и надолго. Джессику также взяли в полицейский участок, ибо её было не с кем оставить. Бедная девочка так волновалась и стрессовала, что пару раз у неё были приступы рвоты и несколько дней она не могла нормально спать. Девочка некоторое время ходила к психологу. Когда Мару более-менее «подлатали», она вернулась домой вместе с Джессикой, Ник тоже был с ними. Какое-то время пожив вместе, им обеим стало трудно находиться под одной крышей — недавние события ещё более подкосили их отношения, и теперь это было абсолютно невыносимо. Делать вид, что всё хорошо, было невозможно. В один из таких молчаливых летний вечеров, они стояли на балконе вместе.             — Ник, я так не могу, — Мара сжала пальцами голову и шумно выдохнула, — мы не должны быть вместе, я не люблю тебя. Это сильнее меня, понимаешь? Я хочу начать жизнь с чистого лица, отпустив прошлое. Мы оба нарубили слишком много дров, и я хочу, чтобы мы разошлись. Навсегда.       Ник, вынув изо рта дымящуюся сигарету, посмотрел на неё с состраданием. В нём сейчас боролись противоречивые эмоции. Он посмотрел вдаль, прикрывая глаза. Понимал же — как раньше уже не будет, время истекло. Это финиш, конец, уже ничего не вернёшь. Но он сейчас должен был поступить правильно, спасти то хрупкое и светлое, что ещё оставалось. Это Джессика. Она не должна была наблюдать этого болезненного явления, когда родители больше не питают друг к другу чувств, а наоборот — почти в буквальном смысле отталкивают друг друга, при этом пытаясь сохранить семейный очаг. Всё должно было пройти гладко, с наименьшими потерями. Мара, слава богам, прекрасно всё это понимала, как и Ник. В этом плане они подходили ответственно. Ведь маленький ребёнок ни в чём не виноват. Виноваты только взрослые, постоянно занимающиеся тем, что причиняет вред невинному человечку, подавая это под соусом того, что это процесс воспитания.             — Я понимаю тебя и поддерживаю, это самое верное решение в данной ситуации. Нам обоим будет лучше так, чем сейчас. Но… — Ник запнулся и повернул к той голову, заглянув в опустевшие глаза, ища там ответы на свои невысказанные вопросы, — что будет с Джессикой?             — Все необходимые бумаги я подпишу, возьмёшь над ней полную опеку, — Мара отвела взгляд, а затем голову, заламывая пальцы рук. Похоже, ей правда жаль, — я прекрасно вижу, что ты любишь её. Она не должна жить с горе-мамашей вроде меня, да и… я хочу её оставить. Джессике будет лучше с тобой. Пойми меня правильно.             — Вот оно как, — Ник потушил сигарету и с сожалением продолжил, — ну что ж, значит так и будет. С Джессикой всё будет в полном порядке.             — Я рада, искренне рада, — Мара слегка улыбнулась, пускай и с натяжкой, — насчёт денег не беспокойся. Если ей будет что-то необходимо, то сообщай сразу же, окей? Я постараюсь помогать как можно больше.       Далее последовал бракоразводный процесс, закончившийся в итоге так, как они оба хотели. Мара действительно подписала все нужные бумаги и документы, подтверждающие то, что Джессика теперь полностью под крылом Ника. Кроме того, она согласилась на выплату алиментов. Это не заняло больше пары месяцев, и уже потом Мара, собрав чемоданы, словно птица, упорхнула из их квартиры, совершив переезд в другую страну, начав всё заново. Ник не возражал. Даже наоборот, он был безмерно рад этому. Джессика с ним рядом, крыша над головой, и что ещё надо одинокому мужчине в тридцать с небольшим лет? Всё было бы хорошо, если бы Нику не пришлось подрабатывать на мелких различных подработках, пока он искал постоянную работу. Когда в кармане у Ника набралась достаточно средств для того, что он давно хотел сделать, он продал эту квартиру и, взяв Джессику, переехал в другой штат, а именно в Нью-Йорк, нашёл комфортный район для проживания и купил просторную квартиру, рассчитанную явно больше, чем на двух людей. Затем он нашёл постоянную работу, а именно в полиции — он, признаться честно, с самого детства мечтал работать в этой сфере, он даже выучился на эту профессию, но что-то пошло не так, и его занесло немного не туда, и он попал на военную службу. За какое-то длительное время он уже за хорошую и верную службу дослужил до капитана, что было вовсе недурно. Работа нравилась Нику, не сказать, что он был от неё в восторге, но что-то в ней было такое, что зажигало огонь его души. Джессика же продолжила обучаться в школе, что была достаточно далека до их дома, но Ник каждое утро возил её на машине, поэтому с этим особых проблем не было.

***

      А что же у Джейсона всё это время происходило? Он так же продолжал вести свою холостяцкую жизнь, в которой ничего не происходило, просто наслаждаясь её прелестями. Проживая в своей конуре, иногда он, конечно, он пытался вернуться к той жизни, которая у него была раньше, но это было очень сложно. То ли ещё не до конца отошёл, то ли просто не было сил. Да и вообще — зачем что-то менять, если всё, в принципе, устраивает так, как есть? Джейсон никогда не занимался личной жизнью, всё что у него было, так это служба, служба и ещё раз служба. Его гложет множество вещей… Не об этом речь. Он так и не смог найти подходящую для себя работу — всё было не то. То работа сама по себе неблагодарная, то зарплата никакущая, то коллектив не коллектив, то с начальством отношения не клеились. Он задолбался. Банально. Решив бросить эту неисполнимую затею, он устроился охранником у какой-то очень престижной школы. Здесь ему почти угодили. Он ведь не на помойке себя нашёл, чтобы всё время вкалывать там, где не хочет? Ему было немного непривычно, если так можно сказать. Но он постепенно приноровился. Время шло, стало легче. В этой школе его сразу же наградили клеймом «сурового мужика в задрипанной бейсболке». Ему даже было забавно — всякий раз, когда наступала его смена, все почему-то при его виде с таким серьёзным выражением лица сразу робели и не решались сотворить какую-нибудь неведомую хрень, за которую потом за шиворот потащат к директору вместе с родителями под ручку. Он был местной грозой, так сказать, и его все уважали. Некоторые даже стремились быть на него похожими, в особенности мальчишки. Ему, впрочем, совершенно не было до них дела. Он умел чертить эту тонкую грань, разделяющую работу и жизнь, не позволяя никому (и себе в том числе) её переступать.       Ему не было скучно, потому что теперь всегда стало чем заняться, время и на лишние размышления нет, и нет на самокопание (то, чем он так любил заниматься в свободное время). Как это было раньше, потому что было на кого положиться. На одного-единственного человека. Который сейчас теперь чёрт знает где пропадает — может, и вовсе исчез, будто его никогда и не было. Но Джейсон почему-то уверен в обратном — его Ник всегда где-то рядом, возле сердца. А раз он где-то есть, значит, и Джейсон по-прежнему не одинок. Значит, у него есть повод для многих необдуманных поступков. Этим двоим было что делить — хотя казалось бы, они диаметрально противоположные друг другу личности с максимально непохожими судьбами. Они будто бы вообще ни в чём не пересекались. Параллели. Джейсон был слишком во многом. Слишком не сдержан в словах, слишком прямолинеен в своих мыслях и действиях, слишком горяч. Настолько, что казалось бы, он просто спалил бы всё вокруг одним только взглядом своих тёмных глубоких глаз, или, может, превратил кого-нибудь в кучку пепла, например Ника. Он был непредсказуем, как горная лавина. Никогда не знаешь точно, что этот человек выкинет в следующую секунду. А Ник — в точности наоборот.       Джейсон никому не мог напрямую признаться в том, что он никогда не испытывал особой ненависти к иракцам, не понимал, на кой чёрт воюет — все его слова про то, чтобы почтить память погибших одиннадцатого сентября, были не больше, чем вычурной и пафосной отговоркой. Чтобы все прониклись им и тем, какой он глубокой душевной организации. Он всегда пытался казаться быть героем — и это работало. Большинство его хвалило, мол, вы посмотрите на него — потрясающий лейтенант, серьёзный человек. Никто не видел в нём настоящую личину, но все видели человека, способного на что-то великое. Если бы у него спросили, нравится ли ему прикидываться таким, то он бы не ответил, потому что это было проще всего. Никто не должен был видеть его хотя бы малейших уязвимостей — вообще ни в чём. Он был этакий человек, вокруг которого стоит стена, повыше Рупальской, сделанная из картона. Колчек неохотно признаётся себе в том, что он слабый человек.