Дурак

— да не обижаюсь я, — морщится, сведя брови к переносице, губу поджимает. двухметровое чудище сзади наваливается слишком сильно, в шею выдыхает, оттягивает ворот рубашки. — ну иди сюда, Витюш, ну, — стягивает с плеч простыню, в лицо перегаром дышит, пытается развернуть к себе, но тот руками в каталку вцепился, и как-то сжался весь. Космосу это не нравится — он лезет пальцами под ремень чужих брюк. у Пчёлы в голове будто фейерверк взрывается, мигает красной табличкой: «стоп». Вите кажется, что он сейчас задохнется — от прикосновений крупной дрожью бьет и блевануть прям на белые простыни тянет. чего молчишь, дурак? вот только лимит храбрости на сегодня исчерпан, а перед глазами до сих пор двадцать пятым кадром то Валера на соседней койке, то кровь, покидающая его по катетерам. слышит, как бежит кто-то — пальцами ослабевшими за стенку хватается, как за надежду последнюю. чувствует, что сердце сейчас остановится, не вынесет. и думается, что может и лучше оно так, чем от его пистолета? рука настойчиво лезет между ног, и Витю как током бьет. он изворачивается, уходит от прикосновений — больничная каталка жалостливо скрипит под весом двух тел. — Космос, отстань, — еще бы по имени-отчеству обратился. Витя так не говорит, и это знают, пожалуй, все. Кося, Кось. — ну что ты дуешься? — все же отлипает от чужого тела, покачнувшись на месте. понимает ведь все. вина изнутри жрет, что сам себя пристрелить готов — знает ведь, что Витя не стал бы. в кулак то сжать не мог, пока зрачки в голубой радужке скакали похлеще давления. дурацкая все же у него привычка — в глаза смотреть. щурится постоянно, все выискивает в них что-то. Космос уверен, что души то никакой у него нет и бесполезно ждать отражения в темном зеркале. — прости меня, брат, прости! ему этот взгляд по ночам сниться будет, и счастье, если не в кошмарах — в нем страха и недоверия на всю их бригаду бы хватило. Космос столько сказать хочет, вот только не умеет он словами через рот, да и потонули все мысли в водке. — я извинился. ну чего ты хочешь? — домой, — снова тихо, непонятно, неправильно. не обернулся даже, пялит на стенку и пялит, что еще немного, и штукатурка посыпется. — хорошо, Витюш, ты… посиди тут, я щас сбегаю, порешаю кое-что, — плечо сжимает несильно, неуверенно. и уходит, оставляя наедине с пустой рюмкой и больничными стенами. Пчёлу же трясет, как в лихорадке — пальцы не с первого раза слушаются, подрагивают. холодно настолько, что внутренности в узел скручиваются, да вот только топят тут, как в аду. сжимает, комкает простынь, и думается ему, что похожи они чем-то. Витя ведь не дуется, ему от боли кричать хочется. — ты пойми, не я один на тебя подумал! не было других вариантов, слышишь? ты к ним в тачку сел, Пчёла, не к нам. уголок губ слегка дергается, смешок непонятный получается — нервный, измученный. — я ведь извинился. Космос возвращается быстро, спустя несколько минут, натягивает на ходу помятое пальто. настроение на редкость паршивое — такое даже водка скрасить не в состоянии. неутешительные прогнозы врачей, утирающая слезы Тома, от вида которой сердце сжималось, Витина обида. все это смешалось в один ком, готовясь сожрать изнутри. и Космос уверен, что дверь в кабинет закрывал. пальто по полу волочится, повиснув на одной руке, а тот на пороге застыл мраморным изваянием. по сторонам оглядывается непонимающе — пустая бутылка одиноко валяется на мятой простыне, витин телефон там же. только зеленый плащ исчез с опрокинутого стула, вместе со своим владельцем. чувствует, что холоднее стало. натягивает пальто резким движением, ткань по швам трещит. проверил — не порвалась, умеют ведь немцы шить. телефон чужой в карман сует, кидает взгляд на стол лакированный, лоб хмурит. в аккуратно сложенных в конфетницу побрякушках узнает часы и перстень. к окну лбом прикладывается, да только не видно ничего, только одинокий фонарь слабо освещает двор, а снег неторопливо оседает на козырьке, лавочках. следов немного, а людей и вовсе нет — большинство уже разъехались, только пара автомобилей с тонированными стеклами никуда не торопятся. Космос из кабинета вылетает, путается в бесконечных коридорах больницы. лестница находится не сразу, будто спрятали ее от таких вот пьяных идиотов, спотыкающихся об собственные ноги. кажется, что расшибется сейчас головой об ступеньку, но от этого даже не обидно как-то, заслужил ведь. /// развалившийся на кожаном диване Белый грустным взглядом гипнотизирует бутылку, обдумывая извечный вопрос — пить или ну ее нахрен? ответ был заранее известен, и скоро от содержимого не останется и следа. — Сань, — оклик отвлекает от созерцания плескающейся жидкости, и Космоса одаривают вопросительным взглядом. видно, что Белый устал ужасно, впрочем, как и они все. — Пчёлу не видел? — че? — хмурится, вспоминает что-то, машет невнятным жестом в сторону двери. — так он это… уехал. говорю, давай Макс хоть подвезет. а он ни в какую, убежал прям, прикинь? Космос прикидывает и все понимает — не простил. парой слов еще обменивается, по карманам шарит в поиске сигарет, бредет на мигающую зеленым табличку «выход». ему бы такую на лоб повесить, чтоб все мысли неправильные дурную голову покинули, чтоб там один Витька остался. на улице метет уже, стирает следы, накрывает машины холодным одеялом. водители злые будут, жизнью обиженные, расчищать ведь потом придется. Космос бы посочувствовал, да вот только в душу будто кошки насрали. закуривает под тем самым козырьком, затягиваясь так, будто легкие себе выжечь дотла хочет, дым в черное небо выдыхает. ему мерзко — ужасно, отвратительно и мерзко от самого себя. и ведь сделать ничего нельзя, только извинений просить, да в светлую макушку целовать. и Космос попутку ловит, адрес называет — их с Витькой адрес. Москва за окном проносится, отражая всю свою суть в панельках и продуктовых, в огнях и темных переулках. ему позвонить бы, только не на что, да и не взял бы он трубку. из радио какая-то дрянь очередная про любовь играет, когда Космос наконец переключить просит, не понимают они в этом ничего. машина круги по городу наворачивает — водитель видать человек занятой, важный, ему все надо куда-то. Космосу тоже надо, да только поторопить останавливает что-то. — убежал прям, прикинь? /// смотрит, как идиот, на темные прямоугольники окон. думается, что вот ведь забавно получается — как серьезных людей прессовать, да в лес вывозить, так это нормально, Космос Юрьевич всегда готов, рука не дрогнет. в свой же подъезд зайти это другое, это страшно. и пусть на улице ветер промозглый дует, он все также стоит, будто школьник под окном первой безответной любви, по колено в снегу. вот только Космос уже не в школе, да и Витя не самая красивая девочка в классе. сознание ясное до тошноты — может оно и к лучшему? сейчас речь бы приготовить с извинениями и чувственностью, да только не умеет он это все. проще ведь так, от сердца и без мозгов. как пуля над головой пролетает подъезд, лестница, лифт. дверь у них красивая, обшитая чем-то под кожу. Космосу на нее, по правде, плевать было, это все его Витька — эстет хренов. ключ в замке проворачивает два раза, за собой захлопывает. не сильно, вдруг уснул уже? и даже не думает, скорее надеется, что уснул, что не шляется по улице или барам в компании коньяка и гнетущих мыслей. тишина гробовая стоит, Космос ее не тревожить старается. возится в темноте, в попытках пальто за крючок зацепить. сдается в конце концов и на тумбочку скидывает. за стены не хватается — квартиру наизусть уже выучил. окна не зашторены, уличный фонарь слабо освещает комнату, бликами на люстре отражается. Космос взгляд переводит на незаправленную кровать, выдыхает облегченно — Витя спиной к нему лежит, одеялом закутавшись по подбородок. подойти бы надо, а Космос застыл, как вкопанный и шагу сделать боится. услышит ведь, проснется, нарушит иллюзию нормальности. и думается в который раз, что не получается у них, как у людей. — что значит, как у людей? — щурится от солнца, пепел в открытое окно стряхивает. — не знаю. как у всех, наверное, — Космос плечами ведет, к чужому боку прижимается. Витя теплый, родной, домашний такой в этих штанах растянутых. — не хочу я как у всех, Кось. вот, например, он, — по направлению витиной руки взгляд переводит. мужик в выглаженном сером костюме спешит куда-то, в руке кожаный портфель сжимает. — весь такой прилизанный, в офисе работает, и семья приличная есть — все как надо. а потом такие дядьки домой приходят, жену бьют, да пиво на диване хлещут. и нет у них в жизни нихера. прошла она, не заметил никто даже. — а ты откуда знаешь? — взглядом дядьку за угол многоэтажки провожает, на Витю смотрит недоверчиво. — я вообще много чего знаю, — бычок летит с окна прямо в палисадник. — такие вот они эти «все». нормальные, блять, люди. — ну и что ты там стоишь? — Космоса из воспоминаний выдергивают, заставляют себя еще большим идиотом чувствовать. — Вить… Витюш, — отмирает, неспеша к кровати подходит, на ворох одеял прям в одежде садится. руку тянет, зарывается пальцами в светлые волосы, поглаживает несмело. — ты прости, родной мой, ты же знаешь, я бы никогда… никогда бы не смог. Космос не выдерживает, не ложится — скорее падает рядом. на локте приподнимается, плечо через одеяло сжимает, куда-то за ухо целует. — боже, блять, прости меня. Витя на спину переворачивается, молчит, в глаза заглянуть пытается. Космос тоже замолкает, ему вдруг даже дышать страшно становится. и понимает, что простили уже, когда чужая рука волосы задевает несмело, притягивает за затылок к себе. Витю больше не трясет, не тянет блевануть на серые простыни. Космос стягивает одеяло, рукой по груди вниз ведет — они у него теплые, горячие даже. — какой же ты придурок, Кось, — выдыхает в губы, обхватывает руками шею нависшего сверху слишком родного человека. тот всем телом прижался, каждый миллиметр лица зацеловать пытается. правда, что придурок — ему солнце целиком и полностью доверили, а он чуть не просрал все. вниз ведет, под резинку трусов лезет. у Вити ноги сами по себе разъезжаются, как только рука сжимает промежность. и он стонет глухо, губу закусывает. чужую рубашку расстегивает, к ремню тянется — все ведь по-честному должно быть. дорогие вещи для деловых встреч летят куда-то на пол. Витя шумный. за стенкой телевизор включается, заглушая скрипы кровати. Космос думает, что обязательно купит новую, а потом понимает, что обязательно забудет об этом. смотрит вниз, на поплывший взгляд голубых глаз, в зрачках которого пляшут отблески фонаря, и его самого от этого ведет. и пускай все эти нормальные люди с хорошей работой идут к черту. ему не хочется, как у них, хочется с Витей — что бы навсегда, и за руку под пулями, и с коньяком под фейерверками, и в окно курить в четыре утра. соседи телевизор громче делают, к скрипам политика добавляется. а Вите хорошо, кажется, что еще немного и он точно задохнется, расплавится как сахар. знает, что Космос его с солнцем сравнивает, да не признается в этом никогда на трезвую голову — не по-христиански ведь это как-то. думает, что интересно получается, солнце, оно ведь в космосе. но у них ведь все по-особенному, по-другому — русская романтика в чистом виде. поцелуи с привкусом спирта и сигарет, секс на скрипящей кровати под отголоски первого канала, отсветы фар на потолке и минус двадцать за окном. /// — а Саню ты простил? — телевизор замолк, вернув им гробовую тишину. Витя пальцем по груди водит, коротким ногтем царапает слегка. Космос все на люстру смотрит, ответа ждет. думает, что рука онемеет скоро, Пчёла все-таки не насекомое, но для него и не жалко. — Саня человек хороший, — палец к потолку поднимает, усмехается. — я ему после первой стопки и бутерброда с икрой уже все простил. — я тоже с вами водку пил, — брови к переносице сводит, взгляд на светлую макушку уткнувшуюся ему в плечо устремляет. Витя это чувствует, голову задирает, глаза чуть щурит, лицо разглядывая. уголок губ вверх ползет, в себе смешок сдерживая — пальцем на чужую переносицу надавливает несильно. — Кось, не хмурься, морщины будут. — ничего ты не понимаешь, Космосила.