С точки зрения вечности

«Спиноза любил латинское выражение «sub specie aeternitatis», что означает «с точки зрения вечности». Он говорил, что ежедневные проблемы кажутся не такими страшными, если взглянуть на них с точки зрения вечности.»

©Ирвин Ялом

      Кофе на плите убегает. Течет через край турки, пригорая к конфорке и заполняя маленькую кухоньку режущим рецепторы запахом паленых зерен. Желчь с той же кипучестью и агрессией бежит изо рта — классическое начало утра. Стабильность - признак мастерства. Мастерства в чем? В способности воскресать каждое ненавистное утро.       Он успевает лишь промокнуть грязно-синим полотенцем внутренние уголки глаз от непроизвольно брызнувших из них слез, прежде чем живот скручивает новым спазмом, а отвратительно горькие желудочные выделения вновь подступить к саднящему горлу.       Чонгук беспомощно скребет побелевшими от натуги пальцами по фарфоровому ободку, смиренно дожидаясь завершения процедуры потрошения, ставшей для него обыденностью. Это гадко и утомительно. Завтрака, употреблением которого был озадачен мужчина до момента подступления к глотке комка из пережёванных продуктов, никакого не хочется. Он откидывается вспотевшей скользкой спиной на холодный кафельный пол, чутко прислушиваясь к внутренним своим ощущениям. Потребность организма вывернуться через рот наизнанку ослабевает, знаменуя своим поражением возможность медлительно подняться с колен и смыть, наконец, с себя запах желтушного яда. Он выдавливает на щетку безвкусную зубную пасту, стараясь не спровоцировать новые приступы рвоты, и, поморщившись с собственного убитого вида, принимается счищать ей оставшуюся на языке горечь.       Рвотные позывы все-таки возвращаются, только вот извергать из себя попусту больше нечего — вся начинка желудка теперь омывает просторы вонючей канализации. Горло интенсивно сокращается, препятствуя насыщению легких кислородом, губы жжет из-за мелких трещинок, в которые забилась противная смесь слюны с внутренней злостью. Отражение в мутном, заляпанном зеркале начинает причудливо плыть, искажая образ до неузнаваемости.       Шатаясь и обтирая пыль со стен, выходя из ванной совмещенной с туалетом, мужчина отвращенно морщится при мимолетном взгляде на недоеденный тост с ветчиной, а кофе, что продолжал бурлить на огне, выливает в раковину. Однако, несмотря на одинаковый исход каждой попытки позавтракать он не оставляет надежд и пытается. Только вот снова вместо ароматного зернового Чонгук привычно смачивает сухость в горле обыкновенной водой, закусывая пресность болеутоляющими вместе с противорвотными. Через минут двадцать таблетки начинают действовать, и мужчина уже не позиционирует себя безвольной амебой — начинают проявляться признаки здравомыслящего многоклеточного, что большой прогресс на пути к запуску правильного функционирования. А ведь сегодня его самоконтроль должен быть на высоте — неделя больничного закончилась ровно в полночь, и теперь вновь нужно выходить на любимую работу.       Работа и правда любимая, но знание это не делает начало дня более презентабельным. Мужчина похож на забулдыгу, что методично пропивал выданные государством деньги на препараты. Залечивал раны дешевым пойлом из круглосуточного за углом. А на деле лишь корежился на матрасе от дичайших приступов головной боли, которую не заглушал даже самые сильный обезбол. Он не отдохнул, ему не стало лучше, но оно так быть и должно. И делать с этим что-то особого смысла нет — исход в любом случае будет фатальным. Но у всего есть свои плюсы, от которых отказываться будет по меньшей мере глупо. Мужчина намерен выжать из этих трех месяцев его работы на прежнем месте максимум для себя поблажек и минимум энергозатрат.       Одним из преимуществ с таким раскладом дел в его обычной среде обитания является меньший поток пациентов: не каждый рискнет доверить свои проблемы врачу, которому до ходячего трупа осталась четверть шага. Он — инфекционист. К нему обращаются с самой банальной течью из носа. Его кабинет — настоящий проходной двор. И уж точно не ему переживать по поводу спада желающих проконсультироваться. Для Чонгука это было бы сродни манны небесной. С недавних пор мужчина стал безмерно ценить свое свободное время, и растрачивать его на людей, отказывающихся поверить в то, что организм поражает обыкновенная ангина, а не какая-то новая неисследованная форма вируса, считает нецелесообразным и пустым. Но это не отменяет того факта, что люди, а в частности пациенты, всегда были ему интересны. В последнее время он вдруг стал разглядывать безымянные пальцы правых рук, чтобы узнать есть ли у этого очередного смертного муж, либо же жена. Стал слишком много времени уделать размышлениям о их бытовых проблемах, потому что о своих рассказать некому.       «Этим минутам найдется более достойное применение» — думает, пока окидывает уставшим взглядом мигом притихшую в его присутствие нескончаемо длинную вереницу из костей, обтянутых мышцами и разными оттенками телесного кожей. Она (вереница) смотрит на него выжидательно, съедает оценивающим взглядом и, сделав определенные выводы в своих пустых черепушках, остается сидеть на местах. Чонгук нарочито медленно открывает затворенную на замок дверь, без единого слова скрываясь в темноте собственного кабинета. Он не собирает жалюзи — яркий свет все еще больно бьет по глазам, а включает настольную лампу, от которой свечения исходит по минимуму. Вот, казалось бы, еще ничего, что бы хоть как-то исчерпало запас дневных сил, сделать не довелось, но отдышка и соленые потные разводы на ткани свободной синтетической футболки в районе груди и подмышек присутствуют. И эта хроническая усталость, когда еще глаза не успел после длительного отдыха открыть. Как же ему осточертела собственная беспомощность в данной ситуации.       Стуком о дубовую дверь его оглушает так, словно он находится под куполом церковного колокола в момент Божественной Литургии. Хеджин как всегда бесцеремонна. И шумна. Она знает, но не ставит на этом акцент. Старается держаться обособленно от чужих проблем, но глаза ведь недаром считают зеркалом души. В них плещется неподдельное беспокойство. Ничто человеческое настоящему человеку не чуждо, поэтому и сопереживает. А вовсе не от того, что связывают их отчасти больше душевные отношения, нежели сугубо рабочего характера. Иногда от самых близких людей проявления каких-либо чувств не дождешься. Есть у мужчины один такой экземпляр на примете. Сидит в противоположном, от инфекционного, крыле, и даже предположить не может, что Чонгук здесь без него загибается. А может и предполагает, кто ж его разберет. Иногда очень полезно делать вид, что не замечаешь определенных вещей. Чонгук Тэхена понимать за столько лет работы бок о бок так и не научился. Не научился читать эти его взгляды, в которых не отличить друг от друга два полярных желания: залюбить весь мир до тонических судорог или же полоснуть кого из подвернувшихся под руку скальпелем по горлу. Чонгук предпочел бы первому второе, потому что качели эти ему опротивели. У главврача хирургического отделения семь пятниц на недели в отношение инфекциониста. По большей мере Тэхен безразличен ко всему, что бы Чонгук не делал, но бывают в его однотипном поведении такие мощные сбои, когда Чон начинает наконец ощущать себя до конца сформировавшейся единицей, а не склизкой половой тряпкой — чувствует свою значимость в жизни Тэхена, какой бы минимизированной та не была. Но вот наступает новое продуктивное утро в их центре и Чонгука уже, кажется, ненавидят как прежде. Поэтому Тэхен и не знает: мужчина не считает Кима надежным. А Хеджин пришла поговорить как раз об этом, ей обидно за Чонгука больше, чем самому инфекционисту за себя.       — Почему бы тебе не замутить со мной, чем с этим черствым придурком? — заведующая клиникой облокачивается широкими бедрами о рабочий стол по правую руку от его обладателя и картинно вздыхает. Предложение интересное, но, увы, заведомо обреченное на провал. Чонгуку плохо. Физически, морально. И да, сейчас самое время промыть ему мозги.       — Оно тебе надо? — Чону стоило бы, наверное, хоть иногда злиться, а не всегда проявлять мягкость.       — А ему? Ему, Чонгук, оно надо? Не больше чем мне. А ты все равно продолжаешь перед ним распинаться, — скрипит та злостно зубами. — Ну неужели ты действительно хочешь закончить все именно так?       — Я тебя не слушаю — ты меня в тоску вгоняешь.       А по взгляду сразу видно — да, хочет. Мечтает закончить и при этом быть в Тэхена влюбленным до одури. Давиться каждый раз его безразличием и эгоизмом, которому впору бы поставить памятник, но все равно быть им одержимым. Он уживается с этим отвратительным чувством бок о бок вот уже четыре года, когда известно, что живет любовь всего три, не потерпит что ли еще пару месяцев? Никуда не деться ему с подводной лодки. Не разлюбить этого придурка до конца дней своих.       Хеджин качает головой. Каждый раз будто со стеной разговаривает. Тэхену бы радоваться: Чонгук его ни на что и никогда не променяет, а тот только и может, что с упертостью отбиваться от любых знаков внимания. И тут женщина инфекционисту может только посочувствовать. Трудно любить того, кто тебя лишь разочаровывает.       Если спросить, когда конкретно их центр стал явным свидетелем любовных распрей между двумя его специалистами, то Хеджин с готовностью ответит, что конкретной даты нет. Потому что бегает Тэхен от Чона, кажется, целую вечность. Тот все на пятки наступает, да догнать не может — часто в последнее время задыхается при длительном беге. За ними наблюдать с одной стороны отчасти забавно, с другой… Чонгук ведь на глазах увядает. Усыхает и сбрасывает пожухлые с временем лепестки. Тэхену бы сжалиться, приласкать, но никак не помогать те обрывать. Процесс регенерации-то не резиновый, а у Чонгука моральных ран с несколько дюжин и к ним все новые, не без помощи хирурга, прибавляются. Тэхен бы смог стать для Чонгука чем-то на подобии химиотерапии, вылечил бы злокачественное новообразование, именуемое безответной любовью, преобразовав в ответную. Добился бы ремиссии. Но пока опухоль продолжает разрастаться и поражать инфекциониста. Он медленно умирает, отсрочивая момент лишь кратковременными встречами в пределах ординаторской.       — Не отвлекай меня, — ставит жирную точку. — Я его не разлюбил, хоть и пытался. Из чего вывод напрашивается сам собой, — просматривает список сегодняшних клиентов. — Не нравится? Выход есть на всех этажах.       Хеджин ничуть не обижается — привыкла к шипам коллеги, которыми тот защищает свою больную увлеченность. Она еще раз окидывает взглядом неважно выглядящего Чона и, нарочно громко цокая каблуками, выходит из кабинета. Чонгук же роняет свинцовую голову в ладони, растирая нежную кожу щек, проклиная Ан за ее дрянной характер.       Тэхен, Тэхен, Тэхен. Его мир крутится вокруг этого имени. А она говорит: «разлюби», «оставь». Лишь благодаря ему и ради него Чонгук держится до сих пор. Так что в какой-то степени Ким и правда стал для него лекарством. Менее эффективным, но все же действенным. И считать хирурга совсем уж моральным уродом неправильно. Хоть неосознанно, но Ким поддерживает жизнь Чонгука, принудительно накачивая легкие кислородом. Как аппарат ИВЛ.       Инфекционист катает пальцами по столу механический карандаш, прокручивая на репите воспоминания о последней его с мужчиной встречи. Перед тем, как взять больничный, Чонгук отчаянно старался Тэхеном надышаться. Потому как боялся, что неделя эта могла стать для него последним взятым «отпуском». Он много говорил. Ни о чем. Рассказывал что-то, заряжаясь под сотню, на неделю вперед. Хирург-то и рад — целых семь дней без надоедливого хвоста, а Чонгук вот смотрел и с трудом проглатывал горький ком очередного разочарования — неприятно, когда настолько в открытую радуются твоему скорому отсутствию.       Неделя эта далась Чонгуку тяжко. Она была полна противоречий, борьбы с самим собой. Ребром стоял лишь один вопрос: «Что делать?». Просто уйти он не сможет, но вместе с тем невыносимо устал пытаться до Тэхена достучаться. Устал от игры в «кошки мышки». Язык покалывает от желания рассказать, чтобы привязать к себе за счет жалости, но ведь именно этого с самого начала избегал всеми доступными способами. Поэтому предпочел сбавить обороты — выбрал меньшее из двух зол. Не расскажет, ни за что не расскажет. Под дулом пистолета находиться будет, но не опустится до эгоцентризма в десятой степени. Тэхену ведь в любом случае все равно. Так что от тихого ухода хуже никому не станет.       Выбрать-то выбрал. Но вот он. Совершенно невозможный на Чонгука совсем не смотрит. Не видит? Инфекционист так не думает. Скорее профессионально игнорирует. Так на него похоже.       Тэхен после восьмичасовой операции, еще переодеться толком не успел. Стоит в ярко синей спецодежде, лишь медицинские перчатки снял. Видно — устал. Но нашел в себе силы выйти на тяжелый разговор с родственниками того, кто совсем недавно лежал на операционном столе, а сейчас уже на пути к минус первому этажу, где находится морг. Пациент был тяжелым. Шансы изначально устремлялись к нулю. Опухоль сердца. Чонгуков товарищ, по несчастью. Сегодня в полтретьего, их, больных жизненно важным органом, стало меньше ровно на одного. Войска редеют — мало кто выживает с поломкой в моторе, циркулирующем кровь. Будь значение этого выражения в прямом, либо же переносном смысле. Чонгук тоже рано или поздно умрет. Все умрут.       — Готов?       Есть у инфекциониста еще одна великая тайна. Отличие от первой в том, что о ней не должен знать никто, кроме хирурга. Она у них общая. Одна на двоих.       Тэхен собирается не приласкать, а оторвать последний, седьмой по счету лепесток. Он сминает его в своей ладони и прячет в карман. Чонгуку не жалко, пусть оставит себе, ведь больше у мужчины нет. Боль всегда идет рука об руку с любовью, а если эта любовь еще и односторонняя, то считай все. Забавно. Борется за жизни совершенно незнакомых ему людей, а самого знакомого без скальпеля режет. Что бы, интересно, по этому поводу сказал комитет здравоохранения? Признал бы врачебную ошибку или счёл виноватым пациента? Что ж, в любом случае, слово короля — закон!       Инфекционист расстегивает ширинку на джинсах, приспуская те вместе с бельем. Зрительный контакт с минуту, а дальше бойцовская срывается с цепи. Тэхен набрасывается диким зверем, не дает права на сопротивление. Чонгук никогда и не стал бы. Привык довольствоваться малым, которого с легкостью, в любой момент, лишиться может. Он чувствует между ягодицами скользкий холод и сильные пальцы в волосах, которыми мужчина за жесткие, сожженные краской пряди, неприятно тянет. Сознанием сейчас руководит не сам Чонгук, а его худшая сторона. Потому что любой другой на его месте давно бы дал от ворот поворот. Инфекционист же беспрепятственно позволяет собой пользоваться, лелея иллюзорную надежду, что выгорит. Раз заинтересовал Кима в сексуальном плане, значит, и на духовном уровне ему симпатизирует. Не бывает секса без любви, правда ведь? Только вот хирург по сей день приходит к Чонгуку исключительно за плотскими утехами, благодаря которым мужчина начинает ощущать себя мальчиком по вызову. Те в постоянном сексе имеют хоть какую-то заинтересованность — что ж поделать, работа у них такая, Чонгук же для себя выгоды никакой не получает. Единственное, что держит внутри желание послать этого быка-осеменителя в лес по грибы и ягоды, так это уверенность: не он, так кто-нибудь еще. Тэхена, как бы не прискорбно было это осознавать, подле Чонгука ничего не держит. Он для хирурга лишь расходный материал, как презервативы: надел, наполнил, выбросил, надел, опять наполнил, выбросил. Чонгук так же однажды переполнится и порвется. Сломает тем все то немногое, что имел. И жизнь потеряет всякий смысл. Но, по его мнению, лучше переспать и потерять, чем ни с кем и никогда.       Он с силой прикусывает указательный палец. Пытается сдержать в себе всхлип то ли боли, то ли удовольствия. Сам себя никак не разберет. Процесс этот недолгий. Оба не за наслаждением пожаловали. Тэхен — для снятия напряжения после суток. Чонгук — чтобы эту разрядку Тэхену обеспечить. Один за банальным удовлетворением физиологической потребности, а другой просто всегда рядом и готов помочь. Когда человек влюблен, он становится до ужасного глуп и упрям, а Чонгук по самые уши и не разбирает истинных мотивов Тэхена. Точнее разбирает, но верить в них не желает. Любовь слепа.       Чон приподнимается на носочки, чувствуя, что Тэхена скоро настигнет та самая разрядка. Толчки становятся медленнее и протяжнее. Теперь мужчине точно нравится.       — Я. Никогда. С тобой. Не буду. Пойми это наконец, — в перерывах между фрикциями хирург решает нанести контрудар. Ну, чтоб уж наверняка. Из-за слов этих инфекционист теряет волну нирваны, вновь окунаясь с головой в свои извечные страдания по неизменному поводу. Он с болезненным оскалом глотает это адское месиво.       А дальше все по старой схеме. Тэхен торопливо заправляет достоинство за резинку легких штанов, предварительно обтеревшись влажными салфетками, что откапал на дне кожаной сумки Чона. Он раскрасневшийся, распаренный, пахнущий сексом, любезно кидает на голые ноги скатившегося по стенке партнера свой халат. А Чонгук тянет вещицу выше, укрывая и плечи. Дышит отрывисто, насыщаясь запахом мужского пота с остатками нот терпкого парфюма. Хочет пропитаться им насквозь, да так, чтобы кожу разъело и удалось в нем раствориться.       Тэхен, будто увидев инфекциониста в период ломки впервые, обескураженно всматривается в мертвенно-бледное лицо токсикомана, в его судорожные затяжки и трепещущие ресницы. Плотину, что предотвращала все это время нервный срыв, оберегая Чонгука от дурки, наконец прорывает. Крыша съезжает стремительно. Только нет той воды, которая двумя океанами должна была вылиться через голубизну глаз. Есть лишь холод, проходящийся по всем внутренностям, и снежные лавины, засыпающие мужчину с ног до головы.       — У меня есть к тебе просьба, — молит врач, когда Тэхен, зачарованный картиной происходящего, уже было тянется к дверной ручке. — Последняя. В ней даже приговоренным к смертной казни не отказывают. Только ты ее обязательно выполни. Хорошо? Она не сложная.       Приговоренным не отказывают, но Тэхен ведь не судья, что лично ему мешает вновь пройтись по сердцу армейскими сапогами? Нужно быть более убедительным, да хоть в ногах у хирурга валяться, но выпросить живительный поцелуй, что напоит коматозника, словно через катетер капельницы, питательными веществами. И Чонгук буквально в мизерном шажке от того, чтобы спустить остатки гордости в слив одним лишь нажатием кнопки. Тэхен вовремя останавливает коллегу спасительным кивком, даруя шанс на одно желание. И Чонгук, впопыхах перебирая в голове все свои хотелки, на радостях хочет проскулить: «Люби меня», однако вовремя прикусывает язык.       Он, в расхристанной кофте, с приспущенным поясом брюк, ступает бесшумно к Тэхену вплотную, тараня носом щетинистую его щеку. Ластится котенком, трется кончиком об уголки поджатых губ. И шепчет на грани слышимости, да так, что мужчине невольно замереть приходится, обращая всего себя в слух.       — Поцелуешь? — хирург ежится. — Один чмок, против полового акта — не думаю, что как-то повлияет на общую обстановку. И я не желаю терзаться мыслями о результатах этой выходки. Просто… жить сегодняшним днем. Вот, чего я действительно хочу. А еще совсем уж невозможного — тебя… себе. Не на короткий миг, а навсегда, каким бы долгим оно для меня не было.       «Навсегда» Тэхен Чонгуку обеспечить не может, наоборот, в его силах дать инфекционисту тот самый короткий миг. Оправдываться нет смысла. Он действительно мужчине взаимностью никогда не ответит. Разве что только в параллельной вселенной. Не оттого, что не способен любить в принципе, а потому, что не может полюбить именно Чонгука. И это законом не запрещено — выбирать того, кто тебе действительно необходим. Но запрещено человечеством — ведь все мы живые, и все одинаково сильно боимся боли — ломать физически изнутри и морально снаружи того самого, которого не способен. И тут можно посчитать Тэхена нигилистом.       — Это прощание? Звучит так, словно оно самое.       — С чего такие выводы? Просто пытаюсь отучить себя от тебя.       — Не думаешь, что таким способом лишь сильнее привяжешься?       — А сильнее уже некуда. Дальше только вниз, по накатанной.

*****

      Отдушиной для Чонгука становится работа. В присутствии пациентов не оставалось времени на беснующихся внутри демонов и их подпитку удушающими мыслями. Его растили сильным, учили бороться с ранимостью и пресекать на корню агрессию, но Тэхена хочется сжечь, пока тот спит в своей квартире безмятежным сном, не мучаясь угрызениями совести. Чонгук утешает себя и любит воображаемое существо, даже в мечтах неспособное на взаимность — режим самоуничтожения включен. Он ходит в центр еле переставляя ноги, а следом волочится мерзкий запах гнилого мяса. Он засыпает и чувствует съедающую сердце коррозию, что совсем скоро проглотит его целиком. Чонгук убеждает себя, что бояться нечего, но, если не бояться смерти, чего же тогда? Тэхена, хватающего за плечи прямо в приемной, когда инфекционист собирается отметиться в регистратуре, и метающего из глаз витиеватые молнии? Возможно. Картина максимально странная и до боли непривычная. Поясница неприятно упирается в стойку регистрации, плечи жжет наливающимися гематомами.       — Когда ты собирался мне сказать?       Ощущение, будто вселенная показала большой такой фак. Чонгук и не собирался вовсе. Но все сделали за него. Большое тому говоруну человеческое спасибо.       Он слизывает с десен сладость совсем недавно съеденной вафли, имеющую металлический привкус, и смотрит контрастно выделяющимися на осунувшемся лице глазами Тэхену прямиком в душу.       — Ан с этой задачей справилась на отлично, как погляжу. Не понимаю суть претензий.       Тэхен сжимает пальцы сильнее, заставляя неуютно поежиться. Показал зубки — получил пинок остроконечным носком ботинка, как нашкодившая шавка.       — Ты не здоров! И не печешься о последствиях!       — Сюрприз! Больные люди умирают. Тебе ли об этом не знать?