С точки зрения вечности

«— Не грусти, — сказала Алиса. — Рано или поздно все станет понятно, все станет на свои места и выстроится в единую красивую схему, как кружева. Станет понятно, зачем все было нужно, потому что все будет правильно.»

Льюис Кэрролл «Алиса в стране чудес»

      Старый ртутный градусник совершенно не радует отметкой «37и9». Чонгуку кажется, что умрет он преждевременно, и не от белокровия вовсе. А от пневмонии. Выкашляет через рот сердце, выжжет дотла легкие заполняющей альвеолы жидкостью. Теперь он молится об этом. Если в прошлом, пока только-только узнал, что смертельно болен лейкемией — заболеванием кроветворной системы, что обнаружить на ранних стадиях практически невозможно, ведь начинает развиваться оно довольно стереотипно, то старался еще как-то бороться, сейчас же с нетерпением ждет, когда наконец отмучается.       Он заваривает себе крепкий чай с лимоном и медом, да заматывается в теплое байковое одеяло. Тайком надеясь, что во сне то обвяжется вокруг его шеи. Мужчина делает глоток душистого напитка, нарочно обжигая им горло, чтобы на время унять боль и першение в нем. Он зарывается вглубь дивана, задумчиво следя за драматично развивающимися событиями одного из трагичных произведений фильмокопии. Ему б проблемы главных героев. Инфекционисту кажется, что даже самый жесткий из отснятых картин про апокалипсисы — сущий пустяк, по сравнению с тем, какие препятствия преподнесены ему. Чонгук бы все отдал, лишь бы вместо регулярных анализов биться за жизнь с куском безвольного мяса, что норовит полакомиться твоими мозгами. Тем временем основные действующие лица на экране плазмы придаются страстному поцелую — скорее, конечно, один старается языком снять скальп с другого, явно опошляя настолько значимый для них двоих момент. Чонгук тоже может похвастаться одним единственным настоящим лично для себя поцелуем — самым нежным и благосклонным поступком хирурга в отношении него. Самым ожидаемым и в то же время неожиданным проявлением жалости со стороны Тэхена.       — Мне все это категорически не нравится, — медленно проговаривает хирург, чувствуя себя максимально некомфортно из-за сомнительного поведения Чонгука. Тот, словно кот нанюхавшийся кошачьей мяты, совершенно не контролирует свои действия и не осознает себя в реальном времени. Он тянется к Тэхену, просит умалишенно о чем-то, изнывает и ломается, ломается, ломается. Рвет связки, дробит кости, распускает вязь кожи. Рассыпается.       — А пользоваться мной, влюбленным в тебя до беспамятства, как резиновой куклой для утех — нравилось, — шипит змеей ядовитой. А он, оказывается, тоже человек, умеет злиться и негодовать. Ведь действительно, для Тэхена этот минутный контакт — ничто. Для Чонгука — вода живая. Он хоть и храбрится сейчас, а все равно проскальзывают в голосе молебные ноты. Ему бы согреться, растопить покрывшиеся изморозью ресницы. Ему бы хоть разок распробовать эти налитые спелым вишневым цветом губы. Эти пухлые, сладкие, сочные губы. Напоите его спасительной влагой прямо из них, избавьте от мучительной потребности в этом.       Убейте. Исцелите. Заприте. Растопчите. Сожгите. Соберите. Разбейте. Склейте.       Но позвольте состыковаться. Выполните крохотную прихоть и слейтесь с ним воедино.       Полюбите.       Нет!.. Страшно… Лучше не баловать его этим вознесенным чувством, а то привыкнет и умирать будет с неохотой. Лучше бейте наотмашь! Не скупитесь на силу! Стирайте кулаки, мажьте их в его крови, но не любите! Он не умоляет — приказывает.       Тэхен с сомнением находит место своим рукам на плечах инфекциониста, бесстрастно мнет их, едва ли пристыженный колкими обвинениями. У Чонгука асфиксия. Для него не существует никого, ему безразличен весь мир, а с ним поступают так несправедливо жестоко. Да что там мир! Вселенная и звездные мириады — пыль, по сравнению с тем, сколько чувств и ощущений ютится в его крохотном тельце. Сколько боли приносят ему эти безразличные, буквально вымоленные знаки чужого внимания.       — Черт с тобой, — и приникает к Чонгуку губами. Невинное касание — и не поцелуй-то вовсе, а так, его подобие, но инфекциониста прибивает волнами крылатыми к берегу. Потому что он его це-лу-ет. Боже! Как сладостно звучит! А губы-то хирурга действительно с привкусом вишни, становятся такими очаровательно припухлыми после.       Чонгук экспансивный. Он ничуть не сдерживает своих желаний и чувств. Тянется вслед за Тэхеном, когда тот спешит разорвать их недопоцелуй. Но опоминается, сдерживая в себе капризный стон.       Хирург уходит, но оставляет Чонгуку воспоминание — одно из немногочисленных счастливых. Хоть и обоим известно, что у их истории не может быть счастливого конца. А Чонгук, получивший дозу успокоительного, оцифровывает произошедшее, скатываясь на пол, прижимая лихорадочно подрагивающими пальцами белый халат, и пропитываясь запахом чужого дезодоранта.       Если вдруг кто-то там сверху в следующей жизни решит поменять их местами, Чонгук клянется, что будет относиться к Тэхену лояльней. Его измотала эта любовь, рука раз за разом обжигается о ледяное сердце хирурга, но он слишком предан, чтобы любить кого-то еще.       Инфекционист смаргивает влагу, искренне надеясь, что слезы выступили из-за поднимающейся температуры. Кого обманывает — непонятно, всем очевиден повод для тихих рыданий. И он достаточно веский, чтобы за это не осуждать. Мужчина зло стирает уголком одеяла непослушные капли, захлебываясь горячим чаем, чувствуя фантомные волдыри на слизистой горла, что мешают дышать. Но, тем не менее, продолжает насиловать мозг, прокручивая и прокручивая на репите воспоминания.       — Чонгук, ты же понимаешь, что так нельзя! Ты подумал о тех, кому с этим придется жить?       Чонгук не припомнит, чтобы заказывал назидательную речь. Да в принципе не может понять, как допустил этот разговор между ними. Хотел покончить со всем достойно, никого не обременяя, без жалости к себе, но только забыл, что с достоинством можно жить, но никак не умереть. Ведь любая болезнь уродлива.       — Подумал. Они не будут против моего решения, — делает жирный намек, кидается камнями, плюется вновь выделившимся ядом. Закипает. — А теперь отойди, я должен успеть принять всех записанных на сегодня людей…       — Людям не нужен больной врач. Героизма в этом никакого нет!       — Умирающий умирает не без причины! Думаешь, мне легко, Тэхен? Думаешь, это просто? Боже, да если бы ты только знал, какого это. Ты можешь представить себе, как трудно принять то, что уходишь вот так? Ни с чем. Не став никем в этой жизни. Ничего не добившись и не оставив после себя. Не можешь? О, ну конечно ты не можешь. Это ведь не у тебя метастазы по всему организму! Тебе ведь еще жить и жить! — он — оголенный нерв. В любой момент короткое замыкание чувств, а впоследствии воспламенение. Чонгук продолжает шпынять хирурга указательным пальцем, укоряя в неправоте — его заклинивает. — А знаешь, что? — хмыкает обреченно, моргает быстро, устало поднимая глаза к слепящему освещению. — Катись ты к черту, вместе со своими нравоучениями! Себя для начала от грехов очисти, а после проповедуй! Твоя некомпетентность в этом вопросе зашкаливает, — срывается на крик, прикладывая все свои усилия, чтобы оттолкнуть хирурга от себя. Своей истерикой привлекает совершенно не нужных зрителей.       Наверное, безрадостные мысли становятся триггером для, и без того быстро прогрессирующего из-за лейкемии, воспаления легких. Мужчина закашливается дико, действительно не имея возможности вдохнуть воздуха, впервые за последние годы задумываясь о вызове скорой.

*****

      В центре, по сути рассаднике разного рода заразы, его тут же помещают в специальный бокс, куда вход без предварительной стерилизации воспрещен. Иммунитет мужчины катастрофически ослаблен и вероятность дополнительно осложнить болезнь максимально высока. Чонгука может убить даже самая обыкновенная простуда. Его обхаживают знакомые медсестры, лицемерно вздыхая, за что инфекционисту хочется послать всех прямиком в котел велиара; подключают капельницы, фиксируют физические и биохимические характеристики организма — по воле случая экстренного больного приняла именно та больница, где сам вышеупомянутый и работает. Не иначе, как злой рок судьбы.       По большей мере Чонгук спит. Потом наблюдает за снимающими показатели с приборов «нянечками» и снова спит. Полноценно просыпаясь лишь для необходимого приема пищи и редких визитов Хеджин, которую на большее не хватает. Болезнь высасывает из него все соки через провода кардиомонитора. Он тает на глазах, словно сахар в кружке чая. Растворяется. Спит беспокойно, вздрагивая при малейшем постороннем шорохе. Вот и сейчас, пока мужчина прикрыл воспаленные веки, в палату, шурша спецодеждой, кто-то вошел. Ему приходится с немалым усилием приподнять иридиевую голову, чтобы получше рассмотреть человека, беспардонно нарушившего его покой. Тэхен перед ним во всей своей хирургической красе. В костюме, перчатках, маске, что ни одну эмоцию сквозь себя не пропускает. Пришел провести бессмысленную операцию с заведомо известным летальным исходом. Тэхен смотрит долго, выжидая чего-то. Может, даже требуя. Чонгук до сих пор не разберет. У него с пониманием хирурга изначально коннект не заладился.       — Уходи, — хрипит надломлено, через себя переступая. Нет сил видеть его осуждение. — Я чертовски от тебя устал, — и это чистейшая правда.       — Ты не шутил, — Тэхен мало того, что не слышит, он не слушает. И явно никуда не спешит. На самом деле, просто свыкнуться не может с неизменной мыслью, что скоро этого мужчины перед ним не станет.       Это так странно, представлять и понимать, что Чонгука нет не только в твоей жизни, его больше нет в принципе.       — Еле сдерживался на самом деле, — у него даже глаза качественно закатить не выходит. — Я смирился. И это относится ко всему, к тебе в частности, — в особенности.       — Ну ты же врач. Сам все прекрасно понимаешь, — Тэхен тоже понимает, но информация о неизбежном мозгом отторгается.       — Знаешь, иногда я думаю — лучше быть каким-нибудь слесарем, лишь бы не понимать, — натянуто улыбается, пытаясь казаться здоровее, чем есть в реале. — А теперь уйди, — плаксиво просит. С каждым мгновением, проведенным в непосредственной близости от хирурга, ненавидеть его становится труднее. Ему плохо в его обществе. Плохо без него. Он такой непостоянный и неопределившийся.       — Я могу чем-то помочь? — искренне интересуется, утратив врачебное хладнокровие и способность здраво оценивать возможности, свои и больного. Сейчас пациент скорее мертв, чем жив, и помогать бесполезно.       — Себе помоги. Ты нереально меня осчастливишь, — с сомнением поглядывает на часы, будто знает, когда именно произойдет внутренний ядерный взрыв, что истребит все живое, — если добровольно покинешь палату.       — Я останусь, — даже здесь беспощаден к просьбам человека, кому небезразличен. Изначально хирург пришел именно за тем, чтобы остаться. Чтобы поддержать, разделить. И, наверное, Тэхен не тот, на кого стоило бы полагаться. Но Чонгук вроде как уже. Ему терять нечего. Инфекционист перед ним как на ладони. Он доверяет ему все свои страхи, эмоции. Как однажды доверил и сердце верное. Душу широкую. Тело нежное. Всего себя без остатка. Доверил, к слову, совершенно не тому.       Тэхен осторожно, без прежней резкости, приближается к разнервничавшемуся без причины мужчине, усаживаясь в его, словно мумифицированных исхудавших ногах. Он его не любит, но будет дико скучать. Будет плакать, отрицать и срываться на окружающих. Ведь ни одна связь с другим человеком, ни один контакт и проведенные вместе ночи не проходят бесследно. Не исчезают воспоминания о нем на раз, как по мановению волшебной палочки. Не стереть его едко пахучие отпечатки даже самым эффективным чистящим средством. Чонгук наследил прилично. — Это прозвучит дико и грубо… но, хотя бы кто-то твою смерть должен заметить… Кто-то должен расстроиться… Кто-то должен ее запомнить.       В следующее мгновение хирург ощущает на себе всю жесткость и тяжесть больничных перин. Максимум, на который способен Чонгук — кинуть в эту бестактную тварь подушкой. Это ж надо такое сказать. В благородного решил сыграть. Подачки делает, сукин сын. Знает ведь, что у Чонгука нет никого.       — Выметайся я сказал! — натурально истерит и колотит слабо сжатыми кулаками по крепкой спине Тэхена, а пульс на мониторе зашкаливает. Хирург стоически терпит хоть и слабые, но все равно ощутимые удары, на самом деле желая получить именно такую реакцию. Чонгук по натуре своей терпила. Он противостоять Тэхену не смог, до сих пор не может. Поэтому мужчина помог ему поджечься. Помог заставить себя перестать быть жертвой. Чонгуку до пика оставалось-то полшага. Он его за миг перемахнул, а сейчас чистит душу, заливает перекисью и перевязывает новыми бинтами. Вымещает злость на все свои проблемы. Проклинает вставший в горле, словно бурлящий комок из слез и слизи, которую хочется немедленно сглотнуть. Злится больше всего на хирурга, который принимает инфекциониста как должное и вертит им как пожелает и на чем хочет, за неимением достаточного отпора. На самом деле это меньшее, что Тэхен мог предложить. Если бы захотел, хоть чуть попытался, то дал бы Чонгуку куда больше. И ценнее. Драгоценнее. Что запомнилось бы даже после смерти. Что можно было бы не брезгуя забрать с собой во тьму. А так ему даже знаться с хирургом больше не хочется. — После всего, что ты сделал, зная… Уйди! И не смей больше передо мной появляться! Исчезни! Испарись!       Тэхен его целует. Вот так, запросто наплевав на обязательное обмундирование, срывает маску с лица и прижимает чужую грудную клетку обратно к койке. Чонгук брыкается — попусту сотрясает воздух на самом-то деле, никак не может завязать со своей привязанностью, поэтому позволяет себе насладиться моментом. Да и как быть по-другому, когда хирург щекотит небо своим сладко-горьким языком? Спастись не выйдет. Раз уж гармонии им не достичь, остается запомнить каждый жалящий контакт.       Его губы дрожат из-за общей напряженности, а руки предательски стискивают запястья Тэхена, поднося к покрывшимся коркой льда щекам. Его на части рвет от неизбежности и больно обжигающих поцелуев. Он разрывает грудную клетку чужими вздохами прямиком в податливо разомкнутые губы. Чонгук по миллиметру теряет себя под упорством сильных мужских рук, что преувеличенно уветливо и тонко касаются жилистой шеи. Тэхен его не любит, и это читается во всем. Но… никто ведь не запрещал делать вид, будто все идет по изначально запланированной программе. Никто не запрещал капитулировать, а тем более соглашаться на слишком заманчивое предложение. Чонгук же слишком слаб перед соблазном такого масштаба. У него есть несколько дней, проведенных во лживых двусторонних чувствах, о чем речь вообще! Конечно, он согласен. Иначе и быть не может. А гордость его никому погоды не сделает.       Наверное, все-таки стоило потерпеть идущие чередой крушения, чтобы в итоге все сложилось наилучшим для Чонгука образом. Чтобы в конце, на последних издыханиях буквально, вкусить запретный для него плод, что никогда ему принадлежать не мог. Отчаянно? Нет. Отчаявшись. Безвыходные ситуации требуют либо рискованности, либо смирения. Третьего не дано.       — Успокоился? — шепчет дьявол с фальшивым ангельским нимбом. Его песня льется в уши вязкой смолой, замыливая истину. Он совершенен в своей лжи, идущей на руку Чонгуку. Сейчас инфекционист готов поверить в самый очевидный обман, только бы тот не доставил больший вред. По-прежнему всевидящими и непреклонными остаются только глаза, которые ублажить не так-то просто. Но их можно и прикрыть на время. Что до остального? Такое до мелочей угодливое поведение, что все прочие чувства: слух, запах, обоняние и осязание, стремительно утопали в упрямой иллюзорной вере хирургу. Вере в его заботу, его участие, заинтересованность.       Чонгук упрямо молчит, не соглашаясь верить лишь в свое поражение, и что пошел на эту авантюру. Он расстегивает молнию белого защитного костюма на Тэхене — излишняя мера предосторожности. Его сейчас хоть проспиртуй с головы до пят, все равно должного результата не достичь. Инфекционист умрет в любом случае. От чего — вопрос другой. Мужчина снимает шуршащую ткань с хирурга, брезгливо откидывая ту куда-то на пол и отодвигается максимально на край кровати, чтобы дать больше места габаритному телу. Тэхен переступает ногами через костюм, снимает со стоп обувь, удобно укладываясь рядом с подавленным и тихим инфекционистом, прижимаясь к тому несдержанно.       — Жалеешь? — продолжает шептать и перекидывает руку через разлет плеч Чонгука. Обнимает бережно-бережно, боясь причинить невыносимую боль, коей Чонгук заполнен до предела.       — Смотря о чем, — терпеливо отвечают, притираясь щекой к высокому и теплому лбу, желая наконец замолчать. — О многом — да, о том, что полюбил такого козла — не особо. Это будет уроком мне в следующей жизни. В которой, надеюсь, я тебя не повстречаю, — врет так же неубедительно, с каким трудом дышит.       — А я бы наоборот тебя искал, — заявляют со всей серьезностью, потираясь чувствительным к запахам носом о пропахшую медикаментами бархатистую кожу скулы. — Чтобы сделать все правильно, — Тэхен… Чонгука по-прежнему не любит, но, возможно, лишь возможно, без уклона на стопроцентную точность, что созависит от него. Как бы мысли этой не противился.       — Лучше заткнись, — выходит совсем не грозно, потому что слова трогают. То, с какой уверенностью Тэхен надеется на их следующую совместную жизнь, которая, вероятно, будет далека от трагичной истории одного хирурга и инфекциониста — трогает.       — Прости, — оглушительный треск наполняет обнаженные стены палаты. Боже, как же сложно ему дается это слово. И почему с возрастом становится настолько невмоготу просить прощения за свои поступки. Почему простое «извини» сродни взорванной атомной бомбе по ощущениям. А Чонгук давно простил, он и не злился никогда, даже в самых глубоких и темных закромах своей души, умудряясь Тэхена только любить.       — Ни за что, — мямлит из вредности, прежде чем вновь погрузиться в беспокойный, выматывающий больше, нежели бодрствование, сон. Он смиряется с положением вещей ежедневно, ежедневно прокручивает тот самый день в голове и страха не чувствует. Но сегодня, почему-то, все ощущается иначе. Ему не хочется мириться, но бороться…       Капельницы отключают после нескольких суток неутешительных прогнозов. Плюс минус пара дней. Хрипит лечащий врач. После чьих слов Тэхен караулит каждый неуверенный вздох Чонгука, отказывающийся поддаваться вере в происходящее. Он нежничает, опекает, заботится — из палаты инфекциониста его силком не вытащить, оба чувствуют приближение катастрофы. Они сближаются за эти семьдесят два часа сильнее, нежели за пару лет. Что кардинально мешает обоим. Чонгуку уходить. Тэхену отпускать. Это не на шутку страшно, видеть, как человек на глазах иссушается, как он медленно, но так быстро умирает. И когда сердце инфекциониста заходится бешеным ритмом, да таким, что сними обертку и оголи его, казалось бы, что то и не бьется вовсе — а оно и правда не бьется — Чонгук успевает понять ровным счетом ничего. Он… не был готов. Тэхен готовился, но тоже готовым не выглядел, когда кричал медперсоналу убираться прочь и завывал протяжно. О, это не было похоже на плач.       — Время смерти…       — Не смей! — кричит на Ан хирург, прижимая деревянное тело к груди, пока Чонгук направляется по дороге, вымощенной из прозрачных кирпичей в свою — Тэхен на это надеется — лучшую жизнь, под аккомпанемент мужских воплей, где - обязательно - он сделает все для того возможное - им будет суждено встретиться вновь. На прощанье лишь оставляя эфемерное касание холодных пальцев на щетинистой скуле хирурга.       А смерть - она такая, да, забирает жизни тех, кто меньше всего ее заслуживает. Более того, не заботится о оставшихся по другую сторону лезвия ее косы. Ее дело — мертвые, живых сопровождают иные. Правильные и не марающие чистые ручки в грязной работенке. Но даже ей станет чуть тревожно и не по себе смотреть за тем, как приходя на свое рабочее место, хирург, из года в год, неизменно первым делом будет целовать навсегда запечатленные снимком, изогнутые счастливой улыбкой губы, изображенные на смертном портрете, перечеркнутом черной похоронной лентой.

«Я скучаю. Это единственное объяснение моей тяги к прошлому. Не помогают никакие советы и психотехники. Можно только смириться, стараться скучать все тише и тише с надеждой когда-нибудь научиться просто помнить.» Э. Сафарли «Мне тебя обещали»