воскресали мы все понемногу

      Петина предсмертная записка начиналась со слов “дорогие ёбаные друзья! я очень надеюсь, что в тот момент, когда вы будете читать это письмо, меня уже не будет в живых”. Дальше Игорь читать не стал. Пресная хуета, но многовато драматизма в тот же момент — как и сам Петька — пресная хуета, приправленная драмой.       Петя лежал на паркете — игоревом раритетном довоенном паркете, сложенном елочкой.       Под левым петиным предплечьем растекалась изрядная лужища крови. До правой руки, видать, не добрался, заснул по пути.       Каждое утро в нашем заведении, прости Господи, начинается одинаково.       Игорь привычным уже жестом рванул петину руку с пола, Петя проснулся и заорал от боли — кровь уже плотно приклеила его к полу, и отклеиваться было не то чтобы приятно. Прооравшись, Петя лучезарно заулыбался — и вот на этом моменте у Игоря задрожали руки.       Игорь густо лил клей-БФ из тюбика прям на мясо, на наготу развороченного предплечья — Петя шипел, смеялся, порывался вырваться.       Было понятно — он как умер, так и воскрес, и можно не переживать, выплывет, взрослый парень уже, семнадцатый год пошел.       Короче, ситуация штатная. Можно выдать Петьке футболку взамен порванного и засранного кровью бадлона, можно выдохнуть, можно заварить горячего чаю из пакетов, засесть на немытом полу, Хазина напротив себя усадить, в бинты замотанного, спросить:       — Объясняться будешь?       — Да хули тут объясняться, дядь, — Петька вроде и улыбался, а голос серьезный был, как траурная лента на портрете Сталина — устал. Ну и достало торчать. Нервиш-шки ни к черту стали. Устал-устал-устал.       — А ко мне нахера приперся тогда?       — Ну, ключи были у меня. Сам же дал на случай, если дома совсем херово будет, если тяга будет, а телефон ты брать не будешь. Я и пришел. Потом подумал — да какая к ебеням помощь, поддержка, куда мне, устал я, устал, как вывернутый зиплок, содержимое съюзали, шуршание слабое осталось от былого величия.       Все-таки он был ебаный нарцисс.       — Ну так вот, устал, на пол прилег, а потом подумал — у тебя ведь ремонт, который и не жалко, в общем-то. Я бы мог, конечно, в родительской хате вскрыться, но там ведь — полы белые, дубовые, стоят дороже меня целиком, даже если на черном рынке продавать и продать всего по кусочкам. Ну и жалко их, опять же, мамку особенно. Она все-таки добрая. А лезвийцо я всегда с собой ношу, на всякий.       Знал Игорь его “на всякий”. Знал растресканные шрамами ключицы, колени, подколенную мягкую тьму. У этого идиота разве что хуй изрезан не был — Господь уберег, а то ведь правда помер от потери крови бы.       Новые шрамы будут, как жирные дождевые черви, под кожу драгоценную забившиеся. Игорь знал. Игорь уже внутренне оплакивал этот контраст между изрубленными и в хлам плечами и мягкими холеными предплечьями — контраст, на который было приятно втихую от Петьки дрочить.       — Кретин ты, Хазин. Тебе еще экзамены, а потом в Академию, а потом жену и детишек, а потом ордена и битый бархатом гроб. А ты рано собрался, надо бархат сперва заслужить, комфортней лежать будет.       Петя не удержался и заржал, расплескал чай по полу. Он любил, когда Гром пародировал батю. И любил черные шутки. Черные шутки были одним из немногих его способов справляться с необходимостью жить — был еще Игорь, амфетос, водочка, гуманитарные предметы, гей-форумы нулевых, трогательно квирные. Правда, Игорь не стакался ни с амфетосом, ни с водкой. На гуманитарные предметы ему было в целом положить. По поводу гей-форумов — вопросы были, но Петя не хотел из задавать. Боялся проебать единственного того, с кем можно было быть трезвым и не морщиться каждую секунду, не охуевать от ненависти и боли.       Ржать и быть с ним было весело. Он перевязывал руки, лечил раны, молчал, шутил, делал морду кирпичом. Они почти не разговаривали. Гром его подобрал на одном из семейных торжественных приемов для неузкого круга — буквально подобрал, за шкирку пиджака притянув к себе — беззвучно рыдающего в мужском сортире. Очередной золоченый ресторан, очередные — те же самые — жирные ебла, очередная торговля петиным солнечным юношеским ебалом. Гром ебало взял просроченным, помятым, любым — каким иные бы и по скидке не взяли.       Так помнил Петя. Пете необязательно было знать, что у Игоря тогда наполовину защемило сердце, как и при виде любой несправедливости; а наполовину — привстал хуй, как при виде совсем не любого заплаканного подростка.       Непонятно, что было в нем такого родного, где там был секс, где была зона комфорта — если трогательный излом бровей, если сплошь в следах от зубов бледные ладони (чтобы не шуметь, ор в кулачок и молчок), если сопли и слезы, смешавшиеся в районе подбородка в одно непонятное страшное месиво.       Раньше секс был для Игоря про круглобедрых женщин и нежность, марево смазки на языке, сутулую пятиутреннюю негу. А тогда стал — про мягкий подростковый рот, чтобы орал, чтобы не стеснялся, чтобы плакал не от одиночества, а от кайфа, чтобы мое, мое.       Ощущение было страшное и тяжелое. Оно стало легче со временем, но не пропало.       Не пропал и Хазин. Рыдал, резался, водил Грома в кино на свои ненормальные карманные, кормил Грома в кофейнях, покупал Грому альбомы с репродукциями Шагала и Мане. Смеялся, смиренно стоял на пороге, пока Игорь шманал его на предмет заначек, бесстыдно и сосредоточенно мацая за жопу и бока. Орал и матерился, переламываясь у Игоря дома, потный и заблеванный, с челкой, трогательно прилипшей ко лбу, неиронично прикованный к батарее, уродливо крививший лицо с еще не изчезнувшими детскими ямочками на щеках.       — Игорёш. А ты бы как хотел, чтоб тебя похоронили?       — Не хотел бы. — ”Хотел бы, хотел бы с тобой, и чтобы яблони и липы, и чтобы ты вторым умер, обязательно вторым, иначе я не смогу” — Хотел бы, чтоб кремировали. Чтобы на случай зомби-апокалипсиса ёбу не дать.       — Понятно. Скучный ты все-таки, дядь, — Петя по-московски говорил “скушшшный” и морщился едва, но улыбался по-прежнему. — А я вот хочу в деревянном гробу, под деревянным крестом. В моих лучших баленсиагах штоб, в тех, салатовые которые. И штобы кидали на меня сверху не горсти русской земли, а крошечки амфетосика…       Игорь не сдержался, отвесил ему подзатыльник, но Петьку вообще это мало останавливало: дома его не били, только мозги компостировали ожиданиями, поэтому боли он не боялся, как и власти. Может, даже нарывался иногда — сейчас точно нарывался, знал, что Игоря бесит про амфетос, что Игорь трясется за его, Хазина, жопу, но никогда словами не скажет.       Ни в чем не бывало:       — … крошечки амфетосика, значит. И чтобы фотку твою мне в правый карман пальто положили.       — Петь, какое вообще пальто. Не хоронят в пальто.       — А ты типа эксперт по похоронам?       — А ты типа на одних хотя бы был похоронах?       Петя ебальник завалил. Крыть ему было нечем.       — Да похер, пальто-не пальто. Фотку твою хочу.       — Да ты еще на надгробье ее предложи набить вместо своей.       — Агха. И тату на моей хладной жопе.       Игорь заржал, но подавился нездоровым, педофильски-некрофильски уродливым образом, самым красивым в мире: тощая жопа мертвого Петьки (наверняка ведь тощая!) — и на левой ягодице наискосок надпись: “Моё! И.Г.”. Стало жарко и душно в голове и квартире.