воскресали мы все понемногу

      Игорь ненавидел себя за этот, по-подростковому, по-нынешнему — “краш”. Сколь ненавидел, столь и жалел. Думал: как не влюбиться в этот хаотичный комок юности, в вечно слезливые, но никогда почти не плачущие глаза. Думал: почему за ним не стоят очереди из барышень. Не знал: потому что такое, такой Петя — был только для него. Не знал и никогда не мог узнать своей хоть и умной, но неэмпатичной башкой.       Игорь делал, что мог — держал Петю на стыке невзрезанного еще предплечья и запястья правой руки. Таскался с ним выбирать бадлоны, чтобы за длинным рукавом не было видно предплечья взрезанного, перевитого бинтами. Когда — если — вдруг заходили в метро (Петька по привычной буржуазной привычке лез тыкаться в телефон и вызывать такси, Игорь пролетарски протестовал), и Петя громоздился, довольный собой, у самого краешка платформы — Игорь вставал еще ближе к краю, оттесняя Петю всей своей широтой. Игорь выдыхал только на станциях, где двери эти двойные, и можно не тревожиться, что его малолетнее высочество под поезд кинется.       Петя был невыносим. Свой неудавшийся суицид он вежливо замял, но суицидальные наклонности никуда не делись. Он был вечно взвинченный от спидов — пусть употреблять стал гораздо реже под игоревым пагубным влиянием, но разъебанная психика так просто не выправляется. Это вам не залом на скатерти теплой большой ладонью пригладить.       Петька бесился на все и всех. Орал на нерасторопных консультантов в магазинах; по телефону орал на мать, и Игорь слышал фоном ее голос, хрустальный от слез, и тоже начинал беситься. В такие моменты Игорь просто прикрывал петин рот своей ладонью; Петька для проформы кусал его, но успокаивался в миг. То есть, не успокаивался, нет — в нем просто просыпались, как по будильнику, бесы другого рода. И у Игоря — в ответ — привставал. Это было проще игнорировать.       Петя отстранялся за секунду до того, как у него появлялось желание облизать игореву ладонь: по одному запустить мозолистые теплые пальцы в рот, приласкать их, как известно что обычно ласкают.       Это было — посреди питерского февраля (сдохни или умри). Они были бессмертные. В противном случае — нечем объяснить то, как Петя упорно бросался под машины, не дожидаясь зеленого. И как Игорь, себя не помня, бросался за ним.       И потом — дома, один: стыдил себя, ненавидел себя, презирал. Гладил себя по ладони, вспоминал острые Петькины зубы, впившиеся в плоть — злобно, зверино — но и игриво, и едва-едва. Сдавался. Начинал себя жалеть. Плакать Игорь разучился еще в Академии, поэтому жалел себя привычно — правой рукой, да прямиком к хую.       Потому что есть ли что слаще, чем красные от мороза неприкрытые джинсами щиколотки; узкие тонкие длинные пальцы, грубые от курения на ветру; орально-фиксированное мужское нечто, тянущее в свой безднатический рот ашки, ключики от энергетиков, восхитительные кончики пальцев с крашеными в черный ногтями. Есть ли что слаще, чем представлять, каков на вид и вкус непознанный еще член: наверняка ведь уютно-среднего размера, с крупной бледно-розовой головкой, цвет которой ненавязчиво повторяет цвет губ. Или наоборот — некрасиво изогнутый, вызывающий, наглый.       Может, даже крупней игоревого. Может, было бы сладко — не только поглаживать осторожно, чтобы крайняя плоть еле задевала головку. Может, было бы лучше — взять грубо, обхватить у самого основания, пережать, заставить скулить от разочарования, и уже потом — опуститься на колени, широким песьим языком лизнуть головку. Не отпускать контроль над ситуацией. Не отпускать.       Игорь представил, как поднимает голову, смотрит — а Петька жмурит подкрашенные черной подводкой глаза, и его шея тяжело, медленно движется в тисках широкого кожаного ошейника. На ошейнике бирка: “Петька. Если потеряется, звоните”. И номер Игоря. Игорь представил — и мучительно кончил.       Ничего не подозревающий Петька вяло матерился, выравнивая дорожки на кусочке дорогущей итальянской кафельной плитки — спиздил при ремонте. Втянул через обрезок пластиковой трубочки для напитков. Никакого стиля, сплошная практичность. Так не похоже на Петю обычного, но слишком похоже на Петю объебанного. Спиды встали неприятной горечью в носоглотке. Кокаин был бы поприятней, но даже петины карманные не позволяли еженощно учухиваться беленьким. Тем более — теперь надо было еще, преодолевая игорево сопротивление, кормить Игоря; покупать ему цацки, книжки. Как умел.       Петиным языком привязанности было простое человеческое “мои родители никогда не говорили мне, что любят меня”. Но на Игоря почему-то распространялись только подарки и легкие, ласковые укусы — в самую кромочку широкой ладони. Может, потому, что Петя не смел подарить Игорю себя всего — хотя хотел, очень хотел. Это было только в том, что каждая книжечка и цацка были продуманы — и не оторваны от сердца, нет. Но говорящие что-то о самом Пете. О его благодарности щенячьей. За то, что слушаешь. За то, что бинтуешь раны. За то, что позволяешь кусаться — и не смотришь удивленно, стеклянно — и не уебываешь мне по лицу. За то, что за длинной кожанкой я не вижу, но чувствую — это не пистолет в кармане. Это я тебе так нравлюсь. Это ты так говоришь о том, что никогда меня не бросишь.       А как я могу сказать? Могу поверх спидов закинуться еще водочкой и мдмашечкой, умело игнорируя все на свете законы смешивания веществ. Могу позвонить тебе — нежный, пьяный, злой, усталый, какой угодно. “Почему ты звонишь мне, только когда ты под кайфом или когда тебе плохо?”. Потому что я всегда — или под кайфом, или мне плохо.       Правила. Первое правило Петьки Хазина — никогда не звонить родным по пьяни.       Поэтому — лучше уж геометрия. Ебучая геометрия. Под спидами хотелось скорее ебаться, или бегать, или грядки на даче у Прокопеныча полоть — но геометрия есть геометрия.       Концепт плоскости напоминал об игоревой груди — плоской сравнительно с девичьими, теплой. Концепт треугольника напоминал об игоревых точеных и смуглых даже в питерскую ссаную зиму скулах.       Петьке хотелось сдохнуть — но уже не так, как обычно. А как-то иначе.       Шрамы на предплечье противно чесались, напоминая о себе. Петя сжимал зубы и не расчесывал их, не сдирал хлипкую корочку короткими ногтями. Потому что обещал Игорю.       Петя пытался убедить себя в том, что это — уже прогресс.       Игорь стыдливо стер сперму с живота и упрятал лицо в подушку, пытаясь отдышаться. Теперь ему тоже хотелось сдохнуть — как и Пете — но, в то же время, совершенно иначе. Он улыбался.