be in his bedroom

***

Цзян Чэн с усталым вздохом потирает шею и шепчет «Темпус»: половина одиннадцатого. Пришлось задержаться у Лань Сичэня в кабинете, разбирая древние рукописи и переписывая своё задание, чтобы исправить текущие оценки, которые испортились от постоянного недосыпа и стресса. Матушка обязательно пришлёт ему вопиллер, если увидит результаты последнего месяца. Скатился, Цзян Чэн, что сказать. Но ему непозволительно. В их семье такое не поощряется. И поэтому он из кожи вон вылезет, но все исправит. Попрощавшись с преподавателем, он накинул сумку через плечо и медленно направился по коридору в подземелья, планируя лечь и отдохнуть, а параграф по зельям прочитать за завтраком. Его планам мешает рука, схватившая его за мантию и потянувшая его к себе. Он успевает выхватить палочку, намереваясь отделать наглеца как следует, как осознаёт, что он стоит не в темном коридоре, а в комнате. Комнате незнакомой, просторной, с приглушённым мягким светом. Его руку с палочкой крепко сжимают. — Цзян Чэн, — шепчут с придыханием, наваливаясь на него со спины, и он вздрагивает, узнавая голос. — Ты что, хочешь напасть на меня? — Сам виноват, — он выбирается из объятий и смотрит с прищуром на стоявшего напротив гриффиндорца, — Забыл уже, с кем имеешь дело? Нас учат нападать не глядя, если к тебе подкрадываются. — И со спины тоже? — звучит с легкой насмешкой. — Особенно так. И вообще, — Цзян Чэн осматривается. — куда ты меня притащил? Почему ты все ещё не в кровати, шляешься после отбоя? А если тебя поймают? — Не поймают. Цзян Чэн закатывает глаза. — Посмотрите, какие мы уверенные, надо же. Хотя, чему я удивляюсь, Вэй Усянь. Это же ты. — Это я. — послушно кивает и притягивает в объятия, не настроенный на привычные перепалки. — А ты опять вредничаешь и ворчишь. Голодный? — Нет, — сдаётся, наконец и перестаёт сопротивляться, положив голову гриффиндорцу на плечо и сопровождает усталым вздохом, доверчиво прикрывая веки и расслабляясь. Сколько усилий Вэй Усяня это стоило... Они совершенно не ладили. Совсем. С самого начала все пошло наперекосяк — он уже и не помнит, почему они поругались в первый раз. То ли подействовали дурные стереотипы, вбиваемые в головы родителями-магами или то, что все воспринимали это уже как устоявшееся мнение, но их раздражение друг на друга разгоралось все сильнее. Со стороны Цзян Чэна это было именно оно: он просто терпеть не мог этого шумного гриффиндорского болвана, от которого сводило виски мигренью. Проблематичный, самоуверенный, вечно лезущий куда не просят — совершенно невыносимый и дурной. С его же, Вэй Усяня, точки зрения и самоощущениям, все было двояко в самом начале их знакомства. Он относился к хмурому и мрачному мальчику с сурово сведёнными бровями с насмешкой, считая забавным его умение корчить лицо и принимать надменный вид даже после удивительных неудач — на редкость среди чистокровных магов, Цзян Чэн был немыслимо неуклюж. Он падал везде и постоянно, с завидным упрямством продолжая вставать и делать вид, будто ничего не случилось. Он не показывал своего смятения — и люди не смели над ним насмехаться. Он никогда не давал повода себя унизить. Вэй Ин с усмешкой вспоминал про себя маггловских принцесс из сказок, которые были рождены, чтобы давать себя поймать отважным принцам и рыцарям. Но Цзян Чэн ни в коем случае не походил на принцессу — самый настоящий ведьмак. Перессорились они знатно. И, если честно, до сих пор не перестали с удовольствием перепираться и слать один другого в далекие края к мордредовой бабуле. Благо, однокурсники перестали сердиться на них из-за отнятых баллов и махнули рукой: все равно оба заработают заново, умники гребаные. Даже несмотря на их мнимую вражду, Цзян Чэн сам по себе был не особо сговорчивым и дружелюбным человеком — иногда он слал Вэй Ина в такие ебеня, что Вэй Ин думал, как бы там не заблудиться в этой глуши. Остальные считали его грубияном и не понимали, как можно не любить «лапочку». Под лапочкой они, разумеется, имели в виду его. Цзян Чэн совершенно не парился и было ему с Астрономической башни на то, что о нем там остальные думали. Мать говорила налаживать связи и хотела, чтобы он нравился всем, но он не был Вэй Усянем и то, что на Слизерине у него все было в порядке с общением, ему хватало. Хоть Цзян Чэн и отличался некоторыми чертами, он все же тоже не зря попал на этот факультет и их объединял тот факт, что их недолюбливает остальная часть школы. Они были кем-то вроде частного общества и общались только между собой. Ну, Цзян Чэн собачился с Вэй Ином с первого курса, но это скорее все воспринимали как данность — и дня не проходило без их драк и постоянных подколок. Вэнь Цин называла его идиотом и говорила, что он в глубине души влюблён в него. Он краснел, бледнел и хлопал дверью. Хваленая слизеринская сдержанность тоже была не его сильной стороной. Вэнь Цин, к слову, была права. — Ты задержался сегодня. — любой, кто не знает Вэй Усяня, мог бы повестись на этот легкий тон, но не Цзян Чэн. Он всегда отчетливо видел, что и кто заставляло Вэй Усяня нервничать или выходить из себя: и такое было очень редко. Он прищурился и скрестил руки на груди, опять отстраняясь. — Только не говори, что ревнуешь меня к преподавателю! Абсурд! Он направился к поистине огромной кровати в гриффиндорском стиле и с высоким пологом и занавесом, на ходу ослабляя галстук и снимая мантию. Ровно горел камин, освещая комнату приятным полумраком. Вэй Ин пошёл за ним немного нервными шагами. — Ты просто не видишь, как он смотрит на тебя, когда зовёт отойти в сторонку и обсудить тему следующего занятия! Что за привычка звать на приватный разговор? Он так же общается и с другими учениками? Что-то мне подсказывает, что нет. — Цзян Чэн редко, а то и никогда раньше не видел его раздражённым. Обычно весёлый и легкий на подъем, он не любил демонстрировать свою злость или любую другую отрицательную эмоцию. Но тем не менее он возражает, потому что это не то, чем видит это Вэй Усянь. — Нас всего четверо человек и это закрытый клуб! Естественно, он общается со всеми... Вэй Усянь его перебивает: — Нет, ты просто не замечаешь, как это бывает обычно. Ты не замечал моих знаков внимания на протяжении трёх лет и не понимал никаких намеков, пока я не сказал тебе прямо в лоб. И о своих чувствах ты тоже поздно догадываешься и постоянно отмахиваешься, Цзян Чэн. Я знаю тебя. Цзян Чэн хмурится, и Вэй Усянь смягчается: зря он затеял этот разговор, когда он пришёл уставший. Он ещё заставляет его нервничать и напрягаться, когда как стоило уложить в кровать и провести время вместе — из-за занятости Цзян Чэна они совершенно перестали общаться, а совмещённые пары со Слизерином на зельях ничего не дают, потому что он либо ссорится с самим Цзян Чэном, либо профессор Лань Ванцзи к нему придирается и постоянно намечает отвратные отработки вроде чистки котла или переписывания ингредиентов зелий по сто пятнадцать раз. Но это то, что долго тревожило его и он поскорее хочет с этом разобраться, чтобы наконец избавиться от навязчивых мыслей и злости в сторону преподавателя. Небезосновательной, между прочим, он Мерлином клянётся, что-то с этим профессором нечисто! Он ведь тоже психует не на пустом месте! — Даже если и так, — он трёт виски, пытаясь унять тревожность и смотрит Вэй Усянь прямо в глаза, — Ты что, не уверен во мне? Думаешь, я уйду к нему? Даже если не брать во внимание нашу разницу в возрасте, Мерлин! Я понимаю, что ты возможно боишься, но... Разве наших отношений недостаточно для того, чтобы ты хоть немного доверял моим чувствам к тебе? Даже если я о них не говорю, ты знаешь, мне немного сложно в этом плане... Я думал, я делаю достаточно для того, чтобы выражать свои чувства, — он выглядел расстроенным и таким уставшим, что Вэй Усянь мысленно чертыхнулся — нашёл момент! Он думал, что Цзян Чэн будет отрицать или не поймёт, или будет злиться на него за такие глупые домыслы, но... Цзян Чэн винил себя в том, что Вэй Усянь был недостаточно уверен в нем. В том, что недостаточно проявляет свои чувства и он может такое в принципе предположить. Вэй Усянь лихорадочно раздумывает, как бы ему объясниться. Цзян Чэн отходит на несколько шагов назад, к камину и вздыхает, уже совершенно выглядящий измотанным: — Прости за это. Наверное, я недостаточно хорош для тебя... или ещё много чего другого. Раз даже не могу дать тебе понять, что ты мне действительно нравишься... Возможно, я и правда не самый лучший вариант. Тебе стоило выбрать кого-то другого, таких много, и они могут дать тебе гораздо больше, чем я. Все слова застревают в горле. Цзян Чэн сейчас... серьезно? Он серьёзно считает, что Вэй Усянь мог выбрать кого-то другого на его фоне? Это он сейчас не шутит? Ему перечислить сейчас, КАКОЙ на самом деле Цзян Чэн замечательный и как Вэй Усянь чертовски в него влюблён? Он подходит к слизеринцу и берет его руки в свои: — Пожалуйста, перестань так думать, Цзян Чэн. Это не так. Все просто — нет, не было и не будет никого лучше. Я сейчас говорю на полном серьезе. Прислушайся, пожалуйста. Ты для меня самое лучшее: лучше, чем остальные, лучше, чем все, кого я мог бы выбрать. Для меня ты самый лучший. И ты — мой выбор. И если я правда нравлюсь тебе и ты мне веришь, то и доверяй моему выбору тоже. Я так решил. Решил, что ты — самое лучшее для меня. И это ничего не изменит. Цзян Чэн смотрит чуть сонливо и растерянно. Ему непривычно слышать такие слова, в его окружении такое не говорят, но рядом с Вэй Усянем ему придётся привыкнуть, потому что он намерен вбить в голову этого засранца и заставить поверить в его чувства тоже. Вот ведь неуверенные дураки. С рук он перемещается на щеку, поглаживает, смотрит нежно на потерянного, как котёнок слизеринца и чувственно прижимается своими губами к его. Цзян Чэн от растерянности приоткрывает рот, и Вэй Усянь пользуется этим, проникая своим языком и целует — глубоко, прижимая к себе сильно ослабшего Цзян Чэна. Надавливает ему на спину, вынуждая прогнуться назад и откинуть голову, держит за талию крепко, не давая упасть — на мгновение проскальзывает мысль кормить его почаще, под слоями одежды слизеринец слишком худой, а талия это совершенно отдельная тема — но тут же исчезает на задворки сознания, отодвигаясь перед прилившим жаром и неспособностью связно мыслить. Рядом с Цзян Чэном все летит к чертям. Цзян Чэн цепляется за его плечи, обнимает за шею и прижимается ближе, проходясь своим языком по зубам, дёснам, и сталкиваясь с самим языком. На щеках расцветает заметный на бледной коже румянец, который переходит к шее — Цзян Чэн ненавидит эту свою особенность вечно краснеть, как «девица» и вечно отворачивается от загоревшихся глаз Вэй Усяня. Но сейчас он не замечает этого, самозабвенно застонав прямо в рот парню, когда коленка Вэй Усяня — Цзян Чэн мог поклясться, что намеренно — проходится по его паху. Вэй Ин толкает его к стене и тут же пристраивается рядом, уже рукой крепко сжав член Цзян Чэна через одежду и снова затягивает его в головокружительный поцелуй. Цзян Чэну катастрофически не хватает воздуха и он отстраняется первым, управляясь пряжкой ремня Вэй Усяня. Снимает его штаны и бросает куда-то, не забыв и носки. Проводит рукой по всей длине, и слышит тяжелый вздох. Обхватывает его рукой и круговыми движениями начинает поглаживать, чувствуя, как руки Вэй Усяня впились в его бёдра, наверняка оставляя следы. Водит вверх-вниз, сжимает чуть крепче у основания, перекатывает яички, надавливает на головку, из которой выдавливается смазка. Так легче, и он ее размазывает, действуя быстрее и сильнее, слышит первый стон Вэй Усяня, который до этого глушил их в цзянчэново плечо. От этого звука его самого начинает вести сильнее, и он ускоряется, слыша уже незаглушенные, громкие стоны. Вэй Усянь кончает в его руку, впиваясь в его шею чуть позади уха укусом и следом поцелуем. Спускается рукой к паху, намереваясь избавиться от брюк — Цзян Чэн все ещё полностью одет, возмутительно! — но его руки мягко отталкивают. — Не нужно, — чуть приглушенно говорит Цзян Чэн, — я уже. Вэй Усянь проводит рукой — действительно. Он смотрит изумленно на расслабленного слизеринца, выглядящего как никогда уютным с этим перекошенным галстуком, распахнутой на три пуговицы белой рубашкой, растрёпанными волосами и зацелованными губами, которые блестят при проблеске от камина. Цзян Чэн отталкивается от стены и идёт к кровати, на ходу снимая галстук и рубашку, бросая, а не аккуратно складывая, как обычно. Цзян Чэн жуткий педант и чистюля. Вэй Усянь смотрит на его спину. — Но я же ничего не... — Тебе и не нужно было, — чуть поворачивает голову, но гриффиндорец все ещё не видит его. Шея его стремительно краснеет. Он замолкает, окончательно смутившись, и Вэй Усянь подходит к нему со спины и целует в шею, все же добираясь до его брюк, расстегивает ширинку и снимает их. Затем укладывает его под одеяло и сам залезает с другой стороны, наблюдая за засыпающим слизеринцем. Цзян Чэн выглядит уже не измотанным, а расслабленным, и это успокаивает его. Он обнимает его и засыпает сам, вдруг разрешив все свои разногласия. Как же хорошо, что они научились разговаривать ртом, а не кулаками. Так проблемы решаются куда эффективнее, и, чего таить, намного полезнее.

***

Цзян Чэн нервно стучит пальцами по столу, периодически поглядывая в маленький незаметный Темпус и вполуха слушая то, что говорит преподаватель, хотя старается вникнуть. Не получается, потому что грызёт совесть: утром он проснулся первым и сбежал, оставляя гриффиндорца одного в постели. Предсказать его реакцию он не мог — Вэй Усяня было сложно предугадать, он был чертовски непредсказуем, и его эмоции тоже. Возможно, он не обиделся и все понял? Ведь у Цзян Чэна все ещё нет времени, и это суббота, предпоследний день, когда он занят. А может, его это задело и он расстроился? Вот сам Цзян Чэн, проснувшись таким образом один, напридумывал бы себе невесть чего и накрутил себя так сильно, что вот иди и вешайся. Но они же говорили вчера, возможно, все в порядке? Или все же нет... Перед ним приземляется стопка листов, и он вздрагивает. — Это все твои контрольные и их итоги, можешь посмотреть. Там есть несколько пометок, но они маленькие, почти незаметные, так что не переживай. Лань Сичэнь подбадривающе улыбается, и Цзян Чэн ещё больше тушуется — кажется, он заметил, что Цзян Чэн сегодня рассеян и намекает таким образом быть собраннее. Цзян Чэн выдавливает нервную улыбку и замечает, что аудитория опустела — значит, урок закончился. Но он все ещё остаётся отрабатывать свой высший балл, поэтому начинает листать свои работы. Лань Сичэнь возвращается за свой стол и проверяет работы, когда заходит преподаватель по Зельеварению, Лань Ванцзи, его младший брат и тот, на чьих отработках постоянно остаётся Вэй Усянь драить котлы и факультет Гриффиндор лишается кучи своих баллов. Цзян Чэн не обращает внимание, а братья Лань спокойно разговаривают о чём-то своём, когда дверь опять распахивается — едва не ударяясь о противоположную стену. Только один человек заходит так громко и с шумом, будто в свой особняк входит, и Цзян Чэн с интересом поднимает голову. Преподаватели тоже смотрят, а Вэй Усянь бесцеремонно входит, и выглядит, как чертов хозяин этого замка. — Господин Вэй, боюсь, сейчас не время ссориться. Цзян Ваньинь находится на дополнительных и повышает свой балл. Профессор Лань вежливо улыбается, как и все в этом замке, наслышанный про грандиозные скандалы между этими двумя. Вэй Усянь зеркалит его улыбку, все же добавляя несколько веселых ноток. — Что Вы, профессор! Я вовсе не собираюсь его дразнить. В следующий раз. Он направляется наверх по ступенькам, к самой выше стоящей парте, за которой сидит его парень, озадаченно посматривающий на свои листы. — Чэн-Чэн, ты забыл, — шлепает на парту галстук серебристо-зеленого цвета. Слизеринец сначала стремительно бледнеет, в ступоре глядя на галстук, как на ядовитого скорпиона, затем краснеет и проводит рукой по воротнику, чтобы точно убедиться в подмене. Нащупывает его и в ступоре смотрит на яркие гриффиндорские цвета. Вэй Усянь с улыбкой наблюдает за его реакцией. Спиной чувствует взгляды преподавателей, но ему плевать — это совершенно точно не их дело. Гораздо интереснее узнать, что будет делать слизеринец: кричать, злиться, позабудет ли о присутствии старших или сдержится? Но проходит несколько минут, но Цзян Чэн все ещё смотрит на галстук, опустив голову и сжимает его одной рукой. Рваная чёлка прикрывает его лицо, но Вэй Усянь по красной шее догадывается, что он настолько смущён, что не может выдать внятного ответа или разозлиться, как он обычно скрывает своё смущение. Он довольно улыбается — это именно та реакция, которой он добивался. — Вэй Ин! Он оборачивается, встречаясь взглядом с профессором Лань. Его всегда холодные, будто заледеневшие глаза выглядят ещё страннее, чем обычно. Он откидывает челку с лица и ярко улыбается: — Да, профессор? Лань Ванцзи выглядит разозленным. — Мало того, что Вы ушли с назначенной мной отработки, так ещё и врываетесь в аудиторию и срываете чужие! Вэй Усянь беззаботно пожимает плечами. — Хорошо, сейчас вернусь. Поворачивается к слизеринцу и склоняется над ним: — До вечера, Чэн-Чэн. Не задерживайся сильно и поспи сегодня, ладно? Ты сильно устаёшь с этими оценками. Невесомо проводит по его щеке рукой и улыбнувшись напоследок — ласково, влюблённо — вприпрыжку удаляется к своим котлам в подземелье, весело насвистывая какую-то мелодию и не скрывая своего хорошего настроения. Цзян Чэн скрывает пылающее лицо в ладонях, не в силах сделать что-то со своим воображением, которое сильно разбушевалось в последнее время и от малейшего поддразнивания оно играло в полную катушку. Шестнадцать лет, чтоб его. Чертовы гормоны. Чертов Вэй Усянь.

***

— Ты выглядишь... смущенным до смерти. Вэнь Цин кинула на него пристальный взгляд, задержавшись на шее дольше. Наколола на вилку помидор: — Лань Сичэнь ничего тебе не сказал? Цзян Чэн оторвался от гипнотизирования своего салата. Он, видимо, и правда переутомился, раз ему кажется, что салатные листья осуждающе на него смотрят за его беспечность и несобранность в последнее время. Что с ним? Гормоны? Он должен взять себя в руки. — Что? А должен был? Слизеринка склонила голову, от чего ее длинный хвост мазнул по плечу друга. — Может быть, — она опять с сомнением пригляделась к его шее. — если увидел твой засос. Или же он настолько тактичен, что воспитанно промолчал, чтобы не ставить тебя в неловкое положение. И чтобы ты не прибил своего несдержанного парня. Но последнее уже от меня. Цзян Чэн истерично начал ощупывать шею, и Вэнь Цин меланхолично предложила зеркальце. В месте за ухом, прямо под линией роста волос, сияла отметка — яркая и видная только сбоку. — Твою мандрагору! — он поднял воротник чуть повыше, но это мало подействовало. Тогда он попросил подругу свести его, но она, после пятнадцати попыток, откинулась на стуле: — Не могу. Цзян Чэн истерично зашипел: — Как не можешь?! Ты лучшая студентка на потоке, особенно в колдомедицинских заклятиях! Она пожала плечами: — Ты забываешь, что помимо того, что твой парень — жуткий собственник, он также один из самых лучших студентов на своём факультете, как и во всей школе. Видимо, он этого не хочет. Он со вздохом проглатывает несчастный салатный лист и огурец, подавляя желание выплюнуть: — И что делать? — Смирись. Или, если тебе так сильно это мешает, попроси его самого свести. Или пусть поставит ещё несколько ради укрепления, ты у нас как-никак видный парень. — А-Цин!!!