be in his bedroom

***

Цзысюань чувствует, что скоро взорвется. Раздражение в нем бурлит нескончаемым потоком, и теперь он прекрасно понимает Цзян Ваньиня и мысленно возносит молитву за его уничтоженные нервные клетки. Он косит взгляд на улыбающегося за веером Не Хуайсана, смущённого Вэнь Нина и застывшего ледяной статуей профессора Лань Ванцзи. — Да ты заебал уже! — заходится воплями Цзян Ваньинь, вынуждая его поморщиться — вот уж чему, а в громкости ему не откажешь. Пронзительно кричит, ага. По ночам особенно. — Я тебя не ебал ещё, — насмешливо отбивает Вэй Усянь, более примитивного и вульгарного ответа не придумать, но чего он ожидал от Вэй Усяня? «серьезно? ты делал все что угодно, но не это», и Цзысюань желает ему скорейшего выздоровления. От отсутствия инстинктов выживания, потому что сейчас... Любой, кто видел бы Цзян Чэна злым и настолько доведённым, не стал бы с ним спорить и копать себе могилу — но мы ведь все знаем, что Вэй Усянь у нас исключительный, да? Особенно в сфере самосохранения. Видимо, его настолько часто роняли в детстве, что бедняжка получил острый ум и не научился им пользоваться. — Неужели? — шипит змеёй, коих у них в Юньмэне, Цзысюань в этом уверен, куча. Фамильные ценности, все дела. Он не удивится, если у этого задрота обнаружится скрываемый дар парселтанга, чтоб этих проклятых темных Цзянов Мерлин поимел. Чертовы неуравновешенные гении и психопаты. Вэй Усянь все ещё не чувствует подвоха и улыбается, как ни в чем не бывало: — Ты предлагаешь, Цзян Чэн? Я бы не отказался, ты же знаешь. Цзян Чэн кипит от злости, Хуайсан крепче сжимает веер, не скрывая своего любопытства, а Цзысюань вспоминает всех маггловских богов и молитвы поочерёдно, потому что Мерлин этому придурку не помощник: Аминь. Иншааллах, Отче наш, Аве Мария. Иисус, Будда, Аллах, да кто угодно! Дайте этому придурку мозгов. Господи, или дайте ему в рожу. Или просто дайте. Сил его нет терпеть. Задыхается от возмущения, но не придумывает, что ответить и просто громко хлопает классной дверью напоследок. Вэй Усянь отходит полминуты от той хуйни, что он сказал, и — Цзысюань знает, «Цзян Чэн, ну, Цзян Чэн, не обижайся! Я ляпнул, не подумав!». Ты никогда не думаешь, придурок, — злобно прошипит в ответ Цзян Чэн, но позволит плестись следом, не послав в пешее эротическое. Цзинь Цзысюань думает, что самое горькое и удручающее в этих ребятах в том, что они его соседи. Не только его, конечно, но именно он страдает больше всех от придурковатой ссорящейся парочки — бро-навеки-но-женатики. Как там говорилось? Нет лучше влагалища, чем очко товарища? Они отличные практики, да, Цзинь Цзысюань это уже уяснил. Но можно ему хотя бы раз выспаться? Эти двое были настоящим бедствием всей школы: не осталось ни единого уголка, где они бы не поскандалили, не поделили место, предмет, ответ, перо или что ещё там? Весь Хогвартс сотрясался от их ссор, а преподавателям хоть бы хны – ну конечно, наследник древнего темного рода, ботан до мозга костей, который, дай ему волю, из книжек не вылезет, слово вякни – ещё и проклянет, змей ползучий! А второй: квиддичная метёлка, на котором и держится весь тупоголовый Гриффиндор, сынок двух прославленных авроров, ещё и умный, какая находка среди львов! Мастер на все руки. Изначально Цзян Ваньиня он даже уважал — надо же, хоть кого-то не проняло это вэйусяневское «обаяние и харизма». Цзинь Цзысюань терпеть не мог этих холёных девчонок и мальчишек, рядами выстраивающихся за этим соплохвостом, и всеобщего обожания этим талантливым кретином не разделял. А уж как Цзян Ваньинь умел проезжаться словами по его «личностным качествам»! Услада для ушей слушать эти витиеватые замаскированные оскорбления — и не придерёшься ведь, слиз-зеринец! Тем более, что с точки зрения рациональности он был на стороне Цзян Ваньиня: Вэй Усянь и правда был невыносим и частенько специально доводил его. Но со временем от перепалок начала болеть голова — и дня без шумной парочки не обходилось. Он горько сожалел о том, что капитанам не выдают отдельных комнат. Соседство с Цзян Ваньинем изрядно портит его чувство прекрасного. С самим парнем у него нет никаких проблем: Цзян Чэн немногословный, даже замкнутый, занимается своими делами и чистоплотен даже слишком. Делает уроки, почитывает свои книжки и не шумит. Цзысюань думал, что ад начался, когда этот шутливый болван Вэй Усянь вдруг выцепил в толпе таких же первокурсников самого неприметного мальчика в дальнем углу с самым, что ни есть, надменным выражением лица и начал придираться, но нет. Это было лишь началом конца. Весь первый курс тот пытался добиться его дружбы — Цзян Чэн же, хмурый и мрачный мальчик, не желал иметь ничего общего с «ослом из Гриффиндора», и с завидной упрямостью игнорировал вопли «Цзян Чэн! Давай пойдём вместе в Большой Зал!», отворачивался от предложенных шоколадных лягушек и задирал нос. Вэй Усянь не унывал, уже имея целый круг друзей на своём факультете, но от Цзян Чэна не отставал. На мрачное «Что тебе от меня нужно?», звонко отвечал «Ты такой хмурый, морщинами в старости покроешься!», и выводил Цзян Чэна из себя. «Тебе какая разница!» - орал тот в ответ, «мои морщины, мое дело!», а Вэй Усянь шаловливо хихикал и удалялся к своим дружкам с видом победителя. На втором курсе предложения дружбы переменились на соревнования по успеваемости: теперь гриффиндорец выпендривался на совмещённых со Слизерином больше обычного, доводя Цзысюаня до бешенства. Этот... удалец умудрялся вставлять слово на каждом уроке, энергично засыпая вопросами преподавателей и активно споря с ними на любую тему. Отработку он получал или «Превосходно» за высокие умственные способности – неважно, важно то, что все ещё до трясучки раздражал. Цзинь Цзысюань до жути не любил таких типов, охочих до всеобщего внимания и почитаемых лелеющих их толпой. А этот был как раз одним из таких. Если же Цзян Ваньинь не обращал на его актерства никакого внимания, то он выделывался втройне, вместо того, чтобы прекратить своё клоунство! Но то, в чем он мог отвести душу, было зельеварением: оно любимцу директора не давалось вообще никак. Все в прямом смысле валилось из рук. Все, что он делал, превращалось в такую хрень, что сразу иди и выкидывай нахрен, целее останешься. Профессор Лань, будь он святым, никогда и ни при каких обстоятельствах не ставил их в пару. Вэй Усянь мог напрашиваться хоть весь урок — вот у кого воистину было огромное терпение. Но думать, что Вэй Усянь не сможет достать свою слизеринскую зазнобу через весь класс, было бы глупо. Поэтому Цзысюань заранее отменил все свои надежды на спокойный урок. Тем более, что зачастую напарником Цзян Ваньиня был он сам – его сосед потрясающе варил зелья и не испытывал никаких сложностей, умудряясь выглядеть сосредоточенным и расслабленным. Вот кто совершенно не нервничал в этом классе и даже наслаждался процессом. Декана Слизерина до усрачки боялся весь Хогвартс – тот мог здорово напугать и темнющим холодным взглядом, не проронив ни слова. Не трусили перед ним только вышеупомянутые двое: Вэй Усянь по природной причине отсутствия самосохранения, а Цзян Ваньинь итак был вымуштрован своей матушкой — Цзысюань ее боялся, страшная ведьма — и имел вид, ничем не уступающий. Иногда создавалось впечатление, что того ничем не удивить и напугать: на все он реагировал с безразличием, выглядя конкретно заёбанным и не спавшим трое суток. У него даже во время приема пищи выражение лица было мрачно-обречённым, что Вэй Усянь находил весьма забавным. Из-за Вэй Усяня же у Цзян Ваньиня было выражение-лица-номер-два: дикая смесь раздражения и агрессии, и желание наслать парочку фамильных проклятий, которое читалось на его лице. Будь он на месте Вэй Усяня, остерегся бы: Цзяны были потомственными жуткими темными магами, стоит вспомнить хотя бы его матушку Мадам Юй. Отец Цзян Ваньиня, Цзян Фэнмянь, был политиком при Министре Магии, но его спокойное, вежливое выражение лица его не обманывало – вся семейка прекрасно умела держать лицо и контролировать свою мимику. На третий и четвёртый года Вэй Усянь затесался в команду по квиддичу, и тут началась вечная головная боль Цзинь Цзысюаня: Слизерин и Гриффиндор воевали за Кубок школы. К его огромному счастью, Цзян Ваньинь к спорту относился весьма равнодушно, поэтому сборная Слизерина не удостоилась внимания и придирок гриффиндорского придурка, и никто не мешал ему придумывать стратегии вырвать кубок у львов. Теперь тренировки и отработки у декана отнимали все свободное время Вэй Усяня, и тот сцеплялся с Цзян Ваньинем только в коридорах, что уже приносило неимоверное облегчение. Пятый год обучения был апогеем бешенства Цзинь Цзысюаня: засранец наловчился за два года, и теперь Кубок приходилось вырывать чуть ли не с боем и стоило огромных усилий. Цзян Ваньинь все ещё был равнодушен к спорту, а Вэй Усянь начал донимать его с новыми силами — теперь донимал с приглашениями на матчи гриффиндорцев, говоря, что «размажет криворуких слизней». У Цзинь Цзысюаня чуть ли не пар из ушей шёл: тупой гриффиндурок подбирал именно те моменты, когда они с Цзян Ваньинем стояли вместе. Теперь понаставить тумаков хотелось уже обоим. Вэй Усянь непринужденно смеялся в ответ на взбешённые взгляды и издевательски склонялся над Цзян Чэном, что-то шепча ему на ухо. Прекрасно осведомлённый о сдвигах слизеринцев насчёт «личного пространства», он не упускал ни единого случая прикоснуться к нему, легко уворачиваясь приобретённой ловкостью ловца от кулаков или невербальных заклятий. Словом, вёл себя вульгарно, как и обычно. — И зачем только такую шпалу в ловцы взяли? — Чтобы тебе нравился, конечно. Цзысюань косится в сторону: у раздела с гербологией, в углу, обложившись множеством книг, сидел Цзян Ваньинь, полностью увлечённый своим эссе. Пробормотал он полушепотом, покосившись на злобную мадам Пинс. Напротив, развалившись на стуле, раскачивался Вэй Усянь, тихо присвистывая какую-то рождественскую песенку и выглядя донельзя довольным. — Мне не нравится, скажи, чтобы поменяли. Вэй Усянь рассмеялся, контрастируя с недовольным лицом слизеринца. — Хорошо, — послушно согласился, заводя руки за голову, — а ты? Будь в хорошем настроении хоть на Рождество, взгляни вокруг, как красиво! А ты унылый, нельзя так. Цзян Чэн устало вздохнул и захлопнул книгу, сворачивая эссе и высушив его заклинанием. — Я сам решу, что мне можно, а что нельзя. А праздновать день рождения маггла, который придумал культ, а затем его повесили, видимо, не уныло, по-твоему. Вэй Усянь махнул рукой. — А эти скучные исторические факты оставь при себе. Какая разница, Цзян Чэн? Разве смысл не в том, чтобы радоваться тем, что возникло и было создано, а не в том, чтобы определять, как и зачем оно появилось? Тогда мы все бы жили как ненаученные радоваться жизни люди, а это правда грустно. Мы ведь не задумываемся, как были созданы заклинания, хоть и пользуемся ими каждый день практически с рождения? — Во-первых, я не разрешал тебе называть себя по имени. И опустим тот факт, что на протяжении пяти лет ты успешно забываешь об этом, допустим, у тебя голова дырявая. Надеюсь, носки не тоже. Во-вторых, возможно, есть в твоих словах смысл, но для меня – нет. У нас разные ценности. А в-третьих, может, займёмся уже этим чертовым проектом? Надоело слушать твою болтовню. Вэй Усянь в нелепом свитере с оленями покачал головой. — Цзян Чэн, я впервые заговорил с тобой за полчаса, что мы здесь! Несправедливо! — Ты мешаешь мне сосредоточиться. Я не могу писать, когда кто-то говорит. — отрезает Цзян Чэн. Гребанный Мерлин, видимо, оглохнул, раз Цзысюань натыкается на них уже который раз. Было плохой идеей ставить их в пару над совместным проектом, но профессор чар никогда не вникала в подробности взаимоотношений между учениками, а зря. Он хватает справочники по травологии, за которыми и пришёл, и уходит, пытаясь остаться незамеченным. Отдохнет от них когда-нибудь или нет? В этот момент он чувствует острое желание напиться. И, впрочем, не собирается ему сопротивляться. К черту травологию, подождёт, у него тут душевная травма и аллергическая непереносимость одного гриффиндорского придурка. Это достойный повод, чтобы нажраться в хлам, да?