everything black

      Вечерняя Йокогама блистала тысячами огней. Кроме одного квартала, погруженного в глубокую, непроглядную тьму. Местные звали этот квартал "белой вороной". Глупая ирония. Ворона эта была чёрной, грязной и больной, лишь с редкими вкраплениями красных и зелёных перьев, коими служили дешёвые неоновые вывески.                    Котобуки, так называется квартал, находится в самом сердце Йокогамы. Казалось бы, известное местечко, через которое проходит тысяча людей в день. Бедный район? Безусловно. Старые, разрушающиеся всё больше с каждым годом дома, тут были на каждом шагу. Повсюду мусор, отходы стекали прямо на улицы из дырявых труб. Крысы — завсегдатаи этого Богом забытого места. Огромное количество бездомных, которые стали такими не по собственной глупости.       Да, Котобуки не всегда был таким. С середины девяностых в этом квартале резко упал спрос на рабочую силу. Жители, кто был умнее, сбежали или в другие районы Йокогамы, или вообще уехали из города, чтобы начать строить жизнь заново, например, в Осаке. Случилось это из-за обвала рынка недвижимости по всей Японии. Жители Котобуки пострадали больше, ведь большинство из них умели только работать руками — возводить и чинить здания, а также делать для них декоративный ремонт, мебель, стёкла, проводить электричество.       В глянцевых журналах, обрывки которых ветер гонял по улицам Котобуки, печатали фото Токио с его миллионами небоскребов. Или древнего Киото, в котором самобытные, красивые здания с теми самыми изогнутыми крышами и каменной выкладкой ко входу привлекают людей со всего земного шара.       Йокогамский Котобуки же, даже спустя 30 лет, ничем похвастаться так и не смог. Район-свалка, напичканный криминалом и беспорядочными половыми связями, конечно же без минимальной защиты или хотя бы интереса о наличии венерических заболеваний. А зачем это знать, если твоя жизнь обречена ещё с момента, когда ты появился в утробе матери и понял, что она живёт в откровенном дерьме и даже не знает, от какого из мужиков забеременела? Родиться на грязном матрасе в какой-то подворотне, начать воровать с младенчества и, возможно, даже не знать имени женщины, которая тебя родила — типичная ситуация для юного жителя этой дыры.        Она же коснулась и Лэйн. Лэйн Шикэру. Низкая, тощая, с короткими чёрными волосами девушка все свои пятнадцать лет пытается выжить на задворках Котобуки. В наследство от неизвестной ей самой матери ей достался один паллет, устеленный тонкой тряпкой, на котором она родилась. Она не помнила эту женщину.       Зато помнила старуху, которая её подобрала и забрала к себе. Позже, конечно, узнается, что и не старуха это вовсе - сорокалетняя женщина, которую знатно потрепала жизнь в самом грязном районе Японии. Глубокие морщины, седые редкие волосы, свисавшие с плеч, обвисшая грудь, тощие руки с длинными, кривыми пальцами, которые потеряли чувствительность ещё лет двадцать назад, когда ударили уж очень сильные холода, а из тёплого были лишь канализационные люки, выделяющее тепло и смрад. Лэйн помнила, как она касалась её. Это всегда была русская рулетка - останется синяк от излишней силы или это всё-таки будет похоже на дружеский жест из разряда “прорвёмся”.       Старуха назвалась Фумэкучи. Этого знания Шикэру было достаточно. Нельзя сказать, что с девчонкой она была груба. По их меркам это можно было даже назвать проявлением любви и сострадания. Но любой нормальный человек, глядя на них, не сможет подобрать никакого слова, кроме “эмоциональное насилие”. Как только маленькая Лэйн начала ходить и понимать, о чем её просят, Фумэкучи посылала её на рынок, чтобы та незаметно стащила хоть что-нибудь съестное - рыба, рис, хлеб, овощи. Конечно же с давным-давно истекшим сроком годности. Но житейская мудрость женщины позволяла ей аккуратно снимать плесень с кабачков и заставлять малявку поверить в то, что овощ больше не испорчен и его можно есть. «Заткни нос и жуй», — говорила она изголодавшейся малявке, которая не знала, что в мире есть канон питаться три раза в день. Ведь она ела последний раз два дня назад. Поэтому после её излюбленной фразы, которую Лэйн слышала чаще, чем “как дела”, послушно затыкала нос и открывала рот.       У Фумэкучи было небольшое помещение — домом назвать это было ну никак нельзя. Стены, покрытые слоем шпатлевки и пыли, вечно противно скрипящие доски на полу, полные заноз и дыр, стол, два матраса, плитка, коробки, служившие столами и стульями — всё убранство комнаты в примерно 10 квадратных метров. Если сравнивать с жизнью людей рядом, можно посчитать их “семью” ещё неплохо устроенной. Лэйн такое мнение охотно разделяла, даже гордилась тем, что не спит на улице. Высоко задирала свой прямой нос, когда проходила мимо насквозь промокших сверстников, подбрасывая ключ от двери в воздух. Иногда даже ухмылялась, показывала язык. Но это лишь в случае, когда старуха плелась рядом, постукивая деревянной клюшкой по вымощенной камнем дороге.        Как и вся детвора ни в какую школу Шикэру не ходила. Вместо неё она активнее стала включаться в жизнь, ежедневно связанную с всевозможными нарушениями законов. Дралась, крала, в открытую грабила, ходила по окрестностям, демонстративно вертя в руках ножи, ножницы, шпильки для волос. Когда-то у неё получилось стащить новую одежду из гламурного по меркам квартала магазина. Самооценка её взлетела до небес, ведь с той поры она, двенадцатилетняя девчонка, носила бордовую юбку из плотной ткани с двумя нашитыми карманами и клетчатую рубашку на несколько размеров больше, ведь ничего не знала в этих s, m, l. Да и времени приглядываться у неё явно не было — воровской прищур, кляксы на руках и рваные штаны выдавали её намерения продавцу ровно также, как если бы она прямо сказала “я пришла, чтобы украсть хоть что-то”.       При первой же вылазке с мальчишками на рынок, Лэйн рубашку порвала. Торговка, завидев её удаляющуюся спину и руки, крепко державшие персики, которые секунду назад лежали на витрине, полоснула ножом ровно по шву сзади. Кожа выдержала — удача была на её стороне. Но нитки лопнули, разделяя сшитые ими куски ткани на две части. Шикэру не была мастером шитья, но под бранью старухи смогла починить одежду, пристрочив заплатку. Даже украсить смогла — несколько стежков красными нитками и на пришитом куске красовалось сердечко. Фумэкучи фыркнула, назвала “ребячеством”, но не отодрала, что уже было результатом. У Лэйн до сих пор есть эта рубашка. Уже даже размер подходит.        В тринадцать, когда возраст согласия наступил, старуха отправила её, как она сказала, “на заработки”. Владелица борделя скептично повела бровью при виде замызганной девчонки, у которой из примечательного только торчащие кости и, по крайней мере сегодня, чистые волосы. Понимала ли Лэйн, куда попала? Конечно, да. Она видела проституток каждый день, знала, чем занималась старуха в молодости, знала, чем зарабатывала, когда “срок годности” её на этом рынке истёк. Шикэру было даже интересно попробовать. Страх отсутствовал, как и инстинкт самосохранения. Когда растёшь в нескончаемой бедности, то ждёшь только того, когда этот кошмар закончится.       Поэтому при виде опасности прятаться в кусты не хочется — хочется прокатиться на этих эмоциональных горках, испытать хоть что-то, что может привнести в жизнь краски, даже если это оттенок на один жалкий тон светлее самого чёрного цвета. Умереть от заражения крови или от излишней жестокости мужчины — бонус к аттракциону. Не более. Девчонка взъерошила волосы, поправила рубашку, приподняла юбку, ещё больше обнажая тощие ляжки и отпустила руку старухи. Фумэкучи хмыкнула, развернулась к выходу, кинула на прощание “заходи на чай” и покинула бордель, оставив её на следующем этапе выживания.       Шикэру унаследовала от старухи какую-никакую деловую хватку, уяснила, что деньги созданы для того, чтобы их откладывать. И это ей пригодилось. Молодая девка была востребованным товаром, клиенты были особо падки на неё, поэтому накопления понемногу росли. Нычки были везде: под футоном, под гнилой доской пола, в карманах, в белье. Конечно, это не были крупные суммы, но душу грели. Особенно, если учитывать факт того, что за всю свою жизнь она не держала больше пяти бумажек в руках. Обходилась мелкими монетками, которые были ей в радость, ведь это означало, что можно даже попытать удачу на скидках в ларьках, а не красть протухшее мясо с закромов прилавков или шариться по мусоркам рядом с ресторанами.       За два года “заработков” она смогла подскопить более-менее приличную сумму и даже приглядеть весьма неплохую хибарку на окраине Котобуки, со стороны центра Йокогамы.       Так ей исполнилось пятнадцать. Грудь выросла, бедра округлились, черты лица стали взрослее, более угловатыми. Только взгляд не изменился. В нём всё также скользило недоверие, отчуждение, холодность и вечное отвращение к окружающим. Владелица борделя постоянно орала на неё за это, ведь “на клиента нужно смотреть так, чтобы он думал, что он у тебя первый, а не тысячный”.       Сейчас же Лэйн стояла на балкончике, пытаясь не испортить ткань платья об засаленные балки. Потягивала сигарету, выпуская кольца дыма в воздух. Глаза с густо накрашенными ресницами были закрыты. “Рабочий” день начинался через несколько часов, когда солнце окончательно зайдёт на горизонт. В груди зарождалось предчувствие чего-то нехорошего, но Шикэру пыталась отмести это на задний план, ведь в таком квартале должно настораживать обратное - если всё стабильно и хорошо.        Лестница противно скрипнула, гнилые доски продавливались под её весом, угрожая не выдержать и спустить её вниз, на первый этаж, быстрее, чем она сойдёт на своих двух. Лэйн огляделась в поисках хозяйки, но не нашла. “В кабинете в такую рань?”, — подумала она и повернула в сторону узкого, плохо освещённого коридора, спрятанного за ширмой от лишних глаз. Дошла до нужной двери, постучала костяшками двух пальцев. Никого. “Да куда ты делась, клуша?..”, — накинула куртку, вышла на улицу. Ветер неприятно обжег лицо, от чего она поморщилась и заправила темные длинные волосы за уши, чтобы не прилипли к губам, смазанных блеском. Ещё раз огляделась, попыталась найти свежие следы. Сощурила глаза, заприметив свежий отпечаток подошвы, втоптанный в грязь неподалеку. “Смоталась, значит? Интересно, куда...”, — щёлкнула зажигалкой, освещая черты лица огнём. Чисто механическое действие, когда нечем заняться или чтобы отвлечься от навязчивых идей. Хмыкнув, решила пройтись, всё равно до смены оставалось целых два часа. Отряхнула пыль с короткой юбки, поправила шнурки на ботинках, успела пожалеть о том, что не взяла с собой шарф. Вышла в закоулок, перед этим осмотрительно оглядевшись. Облезлые здания уносились ввысь, свет заслоняли бельевые веревки, натянутые от одной стены к другой, словно паутина. Присела на поддоны, поставленные друг на друга, вытянула ноги. Коленные чашечки щёлкнули, добавляя неприятных ощущений. Достала сигарету, покрутила её в пальцах. В конце концов вставила в рот, подожгла, выпуская дым. Тихо. Даже очень. Подозрительно. Вперила взгляд в мусорный бак напротив, выдохнула. “Радоваться должна, дура, что хотя бы один день без противного жужжания грёбаных сирен и наркоманов в припадке”. Затушила сигарету о стену, кинув бычок в прорези поддонов. Встала, потёрла руками предплечья. Холодно. Лениво поплелась дальше.        Выходя из закоулка, встретила парня. Рыжие волосы привлекли внимание. “Парик что ли?”, — хмыкнула Лэйн про себя, не отводя тёмных глаз от необычной шляпы. Невольно сравнила со Шляпником из Алисы в стране чудес. Подобное сходство открыло воспоминание о том, как на помойке пару лет назад она нашла смятую, местами порванную детскую сказку. Образ Шляпника плотно впечатался в память и всплыл сейчас. Как же она любила перечитывать эту единственную книжку...       Поравнялись. Неизвестный был ненамного выше девушки, но весьма крепко сложен. Намётанный на мужские тела взгляд Шикэру скользнул по нему, в голове начал формироваться его образ без объёмного чёрного плаща. Белая рубашка, портупея, жилетка, прямые брюки, перчатки на руках и строгие ботинки.       “Что ты тут забыл, пижон?”, — Лэйн наконец отвела взгляд. Пересеклись буквально на секунду, она уловила аромат тяжёлого парфюма. Типично мужского. Хотя... Если сравнивать с запахом большинства её клиентов, то пахнет приятно. Хоть и тяжело. Парень бросил на неё ответный взгляд, слегка подняв голову, чтобы из-под шляпы было видно хоть что-нибудь. Она лишь посильнее завернулась в тонкую куртку, засеменив подальше.       В парке, в который Лэйн вышла, ощущалась сырость из-за его близкого нахождения к реке. Села на лавку. Выдохнула. Здесь было холоднее. Даже пожалела, что не накинула хотя бы шарф. Если заболеет, то не сможет работать. Не соплями же мужиков соблазнять.       Ощущение, будто она достойна большего, прошибло в очередной раз. Глаза сощурились, словно пытались увидеть в тротуарной плитке хоть какой-то намёк на будущее или инструктаж “Как вылезти из нищеты к 18 годам”. Ничего. Фыркнула. Шикэру никогда не была глупой, не была наивной, но, что было весьма парадоксальным, искренне верила, что как только уйдёт в самостоятельное плавание без старухи заживёт дорого-богато. Помнит даже, как в голове называла Фумэкучи неудачницей, потому что та не смогла накопить денег с занятий проституцией и уехать из этого квартала куда подальше. Мужиков много, все хотят секса - работа актуальна ведь. Умеешь ублажать красиво? Готовься получать кучу купюр за час-другой фальшивостей.       По итогу всё разбилось о скалы реальности и Лэйн сидела в куртке, которой уже года четыре, в парке на отшибе Йокогамы с последней сигаретой в пачке. Деньги, конечно же, были, но только на жилье в Котобуки, из которого отчаянно хотелось смотаться. Злилась. На себя в первую очередь. Ведь хотелось всего и сразу. Хотелось уехать. Возможно, даже из Йокогамы. Головой понимала, что за два года накопить на квартиру — это лучший результат из возможных. Особенно с её стартом. “Хватит себя накручивать, идиотка”, — говорила она себе каждый день, стоя перед зеркалом в общей ванной.       После того, как ветер усилился, Лэйн наконец встала и пошла обратно в бордель. Солнце село - работа пошла. Неприятное ощущение снова кольнуло в груди, но получило очередной игнор со стороны девушки. Шикэру даже не могла охарактеризовать это чувство. Словно что-то тёмное сковывает рёбра, не давая вздохнуть, проникает глубже, в сторону живота, опоясывает ноги, затем поднимается выше, к голове, стягивая виски. Прищурилась, видя знакомые вывески. Вернулась домой после прогулки? Нет. Вернулась в ад после полуторачасовой передышки. Что-то не так.       Вывески горят слишком ярко. Прищурилась сильнее, постепенно ускоряя шаг. Всё светлее и светлее.       Огонь. Бордель горел. Горел также, как и волосы у того парня из закоулка. Лэйн резко остановилась в метрах сорока от ступеней. В голове пульсировало сильнее. Глаза, сощуренные буквально пару минут назад, были распахнуты так, что казалось выпадут. Грудь тяжело вздымалась. Трясло.       Деньги. Там везде были её деньги. Всё пропадало прямо сейчас. Все два года упорного сдерживания отвращения от мужиков, два года труда, два года такой жизни, словно твоё тело тебе не принадлежало. И не принадлежало ведь.       Холод. Миг — и всё будто отключилось. На смену эмоциям пришёл он. Сухой расчёт. Горела пока только крыша, начинал задеваться балкон. Огонь сходил вниз. Если сейчас забежит наверх, в спальни, может и успеет взять накопления. Глаза метались по сторонам в поисках знакомых лиц таких же девиц, как и она. Хозяйки так и не было. Вошла в здание. Деревянное внутри, оно буквально трещало. Было очень горячо. Стащила с себя куртку, приложила её к лицу. Обгорят волосы? Плевать — отрастут. Главное - деньги. В дыму было сложно ориентироваться, но мышечная память помогала. Влетела вверх по ступеням. Огонь уже был здесь, лизал пол, не подпуская к комнатам. Хотелось кричать, но было нельзя. Глаза слезились, ресницы доживали свои последние минуты, скидывая с себя слой туши.       Твою мать! — внезапно что-то изменилось. Что-то чёрное вышло из-под ног. В какой-то степени даже остужало. Ползло в знакомое помещение, туша огонь. Лэйн не понимала, что происходит, но, приняв это за помощь свыше, побежала в комнату. Пальцами одной руки — второй всё ещё держала куртку у лица — отгибала половицу. Нечто чёрное залезло под футон, доставая свёрток купюр, чудом не задетых пламенем и поднося прямо в руки. Со психом оторвала надоевшую доску, вытащив вторую. Третья нашлась в ящике с бельём. На миг остановилась, уставившись на одежду. Решила прихватить и одежду, распихав её по бокам, зажав кофтой.       Огонь уже начинал ползти в комнату, зажимая девушку. Прыгать со второго этажа? А куда ещё деваться? “Волшебство” рассеялось, как только уронило деньги в руки. Открыла ставню. Вдохнула воздух, высунувшись из окна. Тощие ноги вступили на подоконник. “Полный пиздец”, — Лэйн глянула вниз. Если бы не высокий фундамент этого жалкого, потрёпанного жизнью и временем борделя, было бы не так высоко. Вдох-выдох. Сложила руки в молитве в надежде быть услышанной во второй раз. Оторвала ступни, прыгая. Закрыла глаза, попыталась сгруппироваться. Неудачно. Крайне неудачно.       “Вот и конец. Зато с деньгами”, — Как только она настроилась на как минимум тяжёлый перелом, что-то поймало её. Рыжие волосы ударили по лицу. В свете событий последних десяти минут их подозрительная схожесть с языками пламени могла вызывать паническую атаку. Парень из переулка скептично оглядел выпавшую в его руки девку, сжимавшую мёртвой хваткой в тощих костлявых руках пачку купюр. Свёл брови, не отпуская. Что-то было не так. Скользнул взглядом по глазам Лэйн. Свои расширились.       Глаза Шикэру были чёрные. Не цвет зрачка, нет. Полностью. Чернее некуда. Почувствовала, как руки, держащие её спину и ноги, сжались. Звякнула кожа на перчатках.        — Чуя-сан, огонь перешёл на первый этаж. Всё идёт по плану. Осталось найти хозяйку. К ним подошёл кто-то в таком же чёрном плаще (вероятно, обычный мафиози), скользнув равнодушным взглядом по девушке: — А это ещё кто?