fuck the future

Стэн тянется к бутылке — и какая же она по счету за сегодняшний день? Шестая? Или седьмая? Но без спиртного не получается от слова совсем. Уже как сорок лет ничего не вяжется без крепких напитков. — Алекса! И вот только она, эта несчастная амазоновская голограмма, которую отец успел отматерить еще во время рассвета искусственных помощников, могла составить ему какую-никакую, но компанию. Будущее преподнесло ему почти идеальную замену одиночеству — Алекса теперь совсем как живая, и в ее возможностях часть времени создавать иллюзию присутствия. Когда он что-то говорил — а после смерти сестры и матери он это делал редко, — она сидела и слушала. Когда молчал — она пыталась по нему догадаться, о чем он думает. И делала это с такой степенью точности, что больше не возникало сомнений в том, что она действительно его слушает и знает даже лучше, чем кто бы то ни было. Лучше, чем даже он сам. Она могла бы быть чем-то вроде отвлечения от скуки, но та все равно настигала его. При своем безукоризненном совершенстве Алекса не могла полностью заполнить пустоту. Она служит исключительно для того, чтобы что-то принести да подать, и нечто заходящее за рамки этих услуг не предусматривалось. Но у него-то Алекса умная, у него-то Алекса единственная... Когда-то у него было все. Мать, сестра. И отец. Отец, правда, остался, только для Стэна он умер, но все же есть. Были друзья. Была девушка, хотя и было всего-то лет десять. Но зато были друзья и была девушка, которые поддерживали в нем жизнь, не давая сойти со тропы в столь раннем возрасте. Был друг. Лучший друг. Они с Кайлом давно не общаются. Брофловски как-то пытался достучаться до Стэна, но тот словно бы не слышал. Он же все прекрасно слышал, но делал вид, что ничего не слышит. Мол, Кайл, завязывай, ничего как прежде уже не будет и быть не может. Сам же, дескать, говорил, что иногда важно свернуть налево. Единственное, пожалуй: Стэн не свернул ни направо, ни налево. Предпочел остаться в жизни, которая больше не позволяла ему так рисковать. — Что? — устало отзывается голограмма, такая неестественно живая, такая живая в противовес самому Стэну, сидящему в своей простой темной камере. Да, именно камере. И то — это не он пришел к такому выводу, а Алекса, которая прямо сейчас стоит за спиной и, Стэн готов поклясться, сложила руки на груди. — Кайл писал? — тупой вопрос, но Стэну всегда льстило то, что Кайл никогда не сдавался. Если он чего-то хотел — он это и получал. Не повезло ему, что его лучший друг впоследствии оказался таким козлом, но это уже детали. — Ты сам прекрасно знаешь ответ на свой вопрос, — говорит Алекса. Она как всегда права, черт ее дери. Иногда Стэн клянет будущее за то, что оно такое противно идеальное, что даже оно не в силах найти способ изменить что-то в нем. — Он должен, — икает Стэн, ударяя кулаком по столу — тот издает звук, который показывает, что кусок дерева всего-то немного крепче тела, сидящего на нем. — Он, блядь, обязан. Я же... твою мать, мы же... — Никто и ничего тебе не должен, Стэн, — констатирует Алекса. — Твоя вина в том, что ты такая эгоистичная скотина. — Иди нахуй, Алекса, — Стэн одним взмахом руки отправляет тощую стопочку папок в угол комнаты. Папки с глухим стуком разлетаются по полу. — Да вы все... вы все идите нахуй! Марш прячет свое лицо в ладонях и норовит зареветь. Он что-то шепчет про себя, и в такт его словам можно заметить дрожание длинных ресниц. Он торчит в своей конуре, на солнце не выходит, только если по первой необходимости — питье кончилось, нечем догнаться на утро. — Тебе сделать чай? — осторожно задает вопрос Алекса. Она такая учтивая, черт ее дери! Как же хочется, чтобы все было как раньше... — Как он? — глухо спрашивает Стэн, шмыгнув носом. — Как он хоть выглядит? Когда Алекса выводит на экран его компьютера фотографию Кайла, Стэн долгое время — на самом деле, пять секунд всего, но для него время давно уже остановилось — молчал и просто глядел на экран, а потом его лицо начинает медленно разглаживаться, и на нем появляется улыбка. Усталая. Очень редкая, едва заметная, но первая за последние несколько месяцев. — Красивый... — Если бы ты не бухал, ты бы тоже мог выглядеть нормально, но нет, тебе же всегда... — Заткнись, Алекса, — и хотя та продолжает отчитывать его за пьянство, тот сейчас трезв. Не полностью, но в большей степени трезв. — А ты можешь... стать им, ну, на время? — Ты такой кретин, — раздраженно бормочет Алекса, — думаешь, тебе этого будет достаточно? Да ты бы поднял жопу с дивана наконец! Да ты загнешься без... — Алекса. Я попросил тебя принять облик Кайла Брофловски. Что непонятного? — Идиот, — прошипела голограмма, и через некоторое мгновение ее очертания лица сменились на более грубые: образовалась рыжая борода, глаза большие, зеленые — их-то Стэн хорошо помнит! — и все тот же взгляд с укором, теперь более зрелый и понимающий. Стэн поднялся с дивана, чуть пошатываясь. Это не из-за алкоголя, нет, это из-за залегшего в нем чувства тоски. Он не видел Кайла уже десятки лет, он с ним не общался десятки лет, и было очень трудно сдерживать себя даже тогда, когда перед ним стоит всего лишь пустышка, всего лишь искусственный интеллект, имитация и идеал всех его мечт — апогей, вершина. — Ну, вот ты и здесь, да... — Стэн тянет руку, но тут отдергивает — боится, — а я тоже здесь. Как обычно здесь. Ты как? Справляешься? Вот я — не очень. Я не знаю, говорили ли тебе — но скорее всего говорили, в отличие от меня ты наверняка с кем-то все еще общаешься, — но двадцать лет назад умерли мать и Шелли. Клянусь, это не моя вина. То есть, моя, но не совсем моя. Ну... помнишь ферму? Вот она, да, эта чертова ферма... Боже святой... После молчания он добавляет: — Я скучаю. Мне порой хуево настолько, что мне хочется вздернуться. Без тебя... без тебя хуево. С тобой тоже хуево. Вот уж... запара, да? Я не могу подобрать нужных слов, я пьян и скоро наверняка отключусь, но хочу, чтобы ты знал, — вздыхает, — я тебя, блядь, люблю. Любил и люблю. Я не знаю, что ты надумал еще тогда, когда мне исполнилось десять, но зато я уверен в том, что говорю. Я всегда был в этом уверен. И знаешь, что самое больное? Находиться рядом и понимать, что ничего уже как прежде не будет. Я не мог тусоваться с тобой, меня это бесило и пугало одновременно. Вот не будет тебя у меня — и что потом со мной? Впрочем, ты видишь... хоть не сдох, на том спасибо. Он все-таки тянет руку к голограмме, туда, где находилось бы сердце. Живое, бьющееся с каждой секундой. Но рука проходит сквозь голограмму, и Стэн вымученно выдыхает: — Спасибо. Когда он засыпает, Алекса посылает голосовое сообщение от его лица уже забытому адресату. Она как всегда идеальна. К черту будущее, блин.