fuck the future

Время — это скорость смерти. А смерть отвергает всякую естественность, какую бы форму она ни принимала. Единственный естественный акт — это просто процесс отмирания клеток мозговых, клеток остальных, у автора три по биологии стабильная, так что возрадуйтесь тому, что предоставляется. Но а другой акт, к которому мы стремимся, — это акт созидания. И он, как правило, называется жизнью, потому что цель и смысл жизни заключаются в ее обретении, а значит, в созидании. Но когда между двумя абсолютными истинами встает еще одна, нареченная будущим, — у человека возникает страх. Но именно это и происходит в смертном обществе, когда исчезает смысл бытия. Стэн не спит вторую ночь кряду: будущее, которым он живет, встало у него поперек горла и не дает уснуть. Кайл сейчас видит свой десятый сон на втором этаже, а Стэн все еще в гостиной, все еще держит в руках недопитый кофе, который уже сто лет как остыл, смотрит телек на нулевой громкости, наблюдает за тем, как перед глазами, устланными усталостью и теряющими фокус, одна за другой сменяются картинки — и ни одну из них классифицировать не может; все одинаковы, хотя в сущности это не так, конечно. Картман определенно что-то задумал. И, очевидно, со смертью Кенни это едва ли что-либо имеет общего. Стэн в принципе не понимал, на чем строилась дружба Картмана и Кенни, причем последний даже первого толком и признавать не хотел. Но теперь он послал абсолютно всех и по итогу оказался прав — не осталось никого, кто бы мог его оспорить. И кто теперь будет держать ответ за все? Картман что-то задумал, и это страшит. Вряд ли Стэн входит в его планы, вряд ли он в принципе может являться препятствием на пути к победе, вряд ли его в общем-то кто-то замечает. Он приехал сюда, как говорят, «по обстоятельству», да и вообще должен был свалить уже утром позапозавчерашнего дня, а он все еще отращивает бока на кайловом диване, а если занимается не этим, то бухает. А если даже и не бухает, что кощунственно и возмутительно, то в перерывах между клубящимися в голове мыслями по типу «ебучая трава» и «хочу сдохнуть» поебывает Кайла, со стороны выглядя при этом человеком бессовестным, отчаянным, но делает он это с каким-то так или иначе чувством, хотя и его в помине быть не должно. Но вот оно есть, и все тут. И если он лишится этого, как только нога его переступит порог между стремным прошлым и еще более хуевейшим будущим, одной смертью он явно не отделается. Это слишком легко. Лучший друг, который не носит этого звания еще со школы, сейчас мирно спит. Мирно спит, и, быть может, в последний раз. Он же явно является мишенью. Он же явно то самое оружие против прошлого, которым Картман обязательно воспользуется. Этот черт не раз показывал свои рога еще в детстве, а теперь-то они имеют дело со взрослым мужиком, солидным и, вроде как, счастливым: у него есть его религия (Стэн видел лицо Кайла в момент, когда Картман нарек себя иудеем, и иногда ему кажется, что не стоит недооценивать своего друга в его гневе); любящая жена, почему-то терпевшая его десятки лет и по какой-то причине все еще живая и здравомыслящая (тут Стэн вспоминает Хайди, которую Картман сначала боготворил, а потом хотел и вовсе стереть с лица земли); ну и, собственно, дети, маленькие картманята, задорные и тоже целые, а третий, младшенький-то, такой резвый и шустрый. Очаровательно-то как, если бы не одно но. У Картманов что, генетически передается ненависть по отношению к рыжим, иудеям и ко всему сущему в общности? Детские горящие глаза мечут молнии в сторону дяди Кайла, которого, Стэн уверен, втихую посылают нахер, пока папочка, смиренный рабби, духовно преисполняется в постели с покорной женушкой. Усталость наваливается сама собой, пока Стэн прокручивает в голове сначала моменты своей жизни, в которых Кайл участвовал исключительно как положительная фигура и те, в которых он, вроде как, мудаком был, хотя то было воображением десятилетнего мальчика. Ладно, чего врать — дядька в пятьдесят лет с гаком тоже дулся непонятно чего, а сейчас успокоился. Ну, а кто бы нет? Секса-то давно не было, да и друга давно не видел, так соскучился и охуел без присутствия Кайла в своей жизни — куда ни сунься, одни плюсы вокруг. Но есть и минусы: мать, сестра и батя мертвы. Насчет последнего, конечно, пятьдесят на пятьдесят, но вот первые две уже точно и бесповоротно. И если Кайл присоединится к ним, то это, блядь, вот это будет откровенный пиздец. Пятый час, а он сидит все на том же диване, как только еще своей пятой точей дыру в нем не проделал, ведь далеко не новый уже, и втыкает стеклом своего взгляда в картинку телевизора, который работает все еще на нулевой громкости и зря только свет мотает, ведь Кайлу же платить, а не жиже, что распласталась перед ним на видевшем хорошее и не очень предмете интерьера. Все же до мозга доходит гениальная мысль: а надо бы вырубить к чертям этот телек, все равно идет какая-то муть. Вот что пожалуй действительно не поменялось со времен того протерозоя, в котором Стэн сосуществовал еще при отсутствии травы, живых сестры и матери и отце, который на тот момент еще считал себя геологом и говорил об этом с гордостью, а не вот: «а чего ты ожидал, я ж просто геолог». Он через шестьдесят секунд оказывается у двери комнаты Кайла. И что он делает? Вопрос логичный, но вот ответ на него... не очень. Он прислоняется к холодному дереву спиной и просто скатывается, пока задом не ощущает холодного ламината. Если заснет прям здесь, будет смешно. А когда проснется просто потому, что дверь приоткроется и долбанет ему прям по спине, будет еще и больно. Кайл посмотрит и: а) скажет: «Ты ебнулся?» Нет, неправильно. Как тут красным выделить? б) пройдет мимо. Нет, неправильно. С чего бы? в) закатит глаза. Вполне вероятно, но все же нет. д) выдохнет: «Стэн» и поможет подняться с земли, потому что ему не нужен мертвый лучший-друг-дебил-который-еще-и-любовник. Ответ правильный. А зеленым-то хоть пометить можно? А идиотом казаться вовсе не хочется как ни крути. Стэн поднимается, протискивается всем своим телом через дверь, а та скрипит, сволочь, скрипит, но у Кайла даже ресницы самую малость не подрагивают — и что только за сны снятся? Раздевшись до трусов (хотя мог бы и без них обойтись, у них функция все равно надеть-снять), он ложится рядом с Кайлом и обхватывает его поперек груди, прижимая к себе, да так крепко, что тот сдавленно выдыхает — видимо, ему такое в дикость, а Стэну еще просто холодно, стремно и совестно, потому что он начал придавать значение всему окружающему его только сейчас, когда неизвестно, что будет дальше. Нужно отключить мозг. Тело должно обмякнуть, расслабиться, а грудь должна вздыматься мерно. Пора спать.