Perehotelos'

            С террасы открывается вид на огромный сад и густой лес за ним. Свет из огромных окон дома едва-едва доходит до высокого забора на границе участка. Луну не видно за облаками, и я разглядываю звезды, пытаясь ухватиться хоть за одну мысль из дикого потока в моей голове. Бокал с красным вином внезапно кажется настолько хрупким, что мне становится страшно держать его в руке, а поставить на парапет террасы ещё страшнее.       Пытаясь прикинуть, какой это по счёту, тру пальцами нижнюю губу. Третий? Пятый? На пальцах скатывается темный осадок. Больше похоже на пятый.       Французские двери за моей спиной приоткрываются, накрывая меня прибойной волной тоскливого голоса Тома Оделла и легкого гула небольшой компании.       По звуку резко захлопнувшегося дверного замка и уверенным шагам я понимаю, что это он. Больше никто из людей, которых я когда-либо встречал, не появляется с такой восхитительной непоколебимостью, будто ни разу в жизни не принимал неправильное решение.       — Вот ты где, — он останавливается немного позади меня, — Ты обижаешься?       Я тоскую, а не обижаюсь, но не хочу начинать этот разговор, поэтому молчу в ответ, наблюдая за тем, как он забирает бокал из моей руки, отпивает и ставит на парапет. Не могу перестать восхищаться тем, как он движется. Возможно, я влюблен исключительно в его полное отсутствие сомнений в себе.       — Клянусь, если бы Бодя был хоть немного старше, я бы развёлся прямо сейчас, — когда он выпивает, колючий немецкий акцент в его речи становится острее, выдавая европейское детство.       Конечно же, я не верю ему. Я знаю, что их с женой связывает не общий сын, а, по большей части, узы покрепче: хитросплетения семейных и деловых связей и совместно вложенные деньги. Но моё самолюбие всё равно довольно урчит от пустых обещаний.       Никогда бы не подумал, что мысль о том, что с тобой хотят изменить жене, может настолько греть душу и вместе с тем выворачивать эту пресловутую душу наизнанку.       Его телефон в очередной раз вибрирует в кармане брюк, и я инстинктивно поворачиваю голову как раз вовремя, чтобы увидеть, как он достаёт его, смахивает надпись «Anruf von Наташенька 💕», и на экран возвращается фотография его трехлетнего сына, уверенно стоящего на комически маленьких лыжах где-то в Итальянских Альпах фоном под цифрами 00:34.       Мне настолько тошно от всей этой ситуации, что я невольно сутулюсь и кривлю рот от отвращения.       — Возьми, — я выдавливаю из себя.       — Не хочу. Она и так всё понимает. Наши фотографии, переписки, — он машет рукой, пытаясь подобрать слова, — мои поездки к друзьям без неё.       — Но между нами ничего не было, — мне почему-то хочется оправдаться.       — Я ничего не скрываю, а она любит лезть не в своё дело. Я честно ответил на её вопросы.       — Что ты влюблён в меня?       Он тихо хмыкает и улыбается моей наивности.       — Что мы с тобой близко общаемся.       Мне нечего на это ответить, поэтому я внимательно всматриваюсь в лесную чащу, пытаясь увидеть монстров в темноте между деревьев. Пьяный разум ехидно шутит, что настоящие монстры как раз-таки стоят на свету.       Интересно, это приходит с возрастом? Неужели через десять лет я буду также легко относится к жизни? Если да, то мне хочется, чтобы это поскорее произошло, потому что мои драматичные терзания совести и пьяный вой уже порядком поднадоели всем моим друзьям.       — Ты слишком всё усложняешь. Я уже говорил тебе, что тоже не понимаю, что с этим делать. Не то чтобы я каждый день влюблялся без памяти в молодых коллег, — снова поражаюсь тому, как он угадывает мои мысли, и чувствую, как теплеют щеки от напоминания о корпоративной пьянке, на которой мы впервые встретились. Я был вне себя от счастья ровно три секунды, потому что познакомился с мужчиной своей мечты. Пока он не представил мне свою неотразимую жену.       Он приобнимает меня за плечи, и я прикладываю усилия, чтобы мой выдох не был слишком громким. Тоненькая корочка луны наконец-то выплывает из-за облака, и несколько седых волосков в его аккуратно подстриженной тёмной бороде блестят серебром, когда я поднимаю голову, чтобы полюбоваться его лицом.       — Давай просто посмотрим, что из этого получится, — он небрежно притягивает меня поближе к себе, заставляя уткнуться щекой в белую рубашку.       От него пахнет новым кожаным салоном, будто он только вышел из машины, и от слишком частых вдохов у меня начинает кружится голова. Я считаю себя порядочным парнем. Я не делаю ничего плохого.       И хоть он со спокойным хладнокровием признает, что спал с несколькими женщинами и мужчинами за семь лет своего брака, мы с ним даже ни разу не целовались. Он говорил, что в прошлый раз был так безумно влюблен ещё до свадьбы. В свою жену.       Даже я сам смеюсь над своим желанием верить его словам. Но несмотря на все подколы и шепот наших общих знакомых за моей спиной, наши прикосновения ни разу не заходили дальше объятий и поцелуев в щёку на прощание.       Почему-то мне кажется, что если соблюдать придуманную мной границу, то всё будет в порядке. Но каждый раз, когда на экране телефона высвечивается незнакомый номер, я представляю, как услышу её голос. «Оставь в покое моего мужа». «Прекрати рушить нашу семью».       Поэтому когда он немного наклоняется к моему лицу, я испуганно замираю. Каждое его прикосновение терзает и испытывает меня. Я бесконечно борюсь с собой, когда он рядом. Ему мой ступор, видимо, кажется предвкушением, а не страхом, поэтому он легонько касается приоткрытыми губами моей скулы, прихватывая кожу и трется носом о мой висок. Я отстраняюсь.       — Нет, — твёрдое и решительное, будто во мне, как и в нём, нет и капли сомнений. Шумно выдыхая, он поглаживает моё плечо, спускаясь к локтю.       — Думаю, нам стоит вернуться в дом, — он прячет ладони в карманы брюк и улыбается почти искренне.       Помимо нас, в доме всего шестеро человек, включая хозяина и его жену, и все они — его друзья. Я безумно ценю отсутствие осуждения с их стороны, каждый из этих людей — восхитительная и интересная личность, но у меня совершенно нет желания с ними общаться.       Мои чувства к нему будто забирают все мои силы. Такая зависимость явно нездорова, но стоит ему обратить свое внимание на кого-то другого, как мне хочется повеситься от накатывающей тоски.       Я удрученно наблюдаю за тем, как он в нескольких метрах от меня обсуждает работу с одним из своих друзей, облокотившись на спинку дивана. Жена хозяина дома весь вечер безуспешно пытается вовлечь меня в вежливую беседу. «Ты катаешься на вейкборде? У нас пришвартован катер на озере в лесу…» Её голос кажется каким-то назойливым шумом, и мне хочется, чтобы она оставила меня в покое. «Мы в июне ездили в вейк-лагерь в Эмиратах».       Мне хочется, чтобы все исчезли из комнаты, и оставили меня наедине с ним, поэтому я очень грубо игнорирую часть её вопросов и отвечаю невнятным мычанием на остальную часть, даже не поворачивая голову в её сторону.       Она прослеживает мой взгляд и как-то странно грустно улыбается, поджав губы, прежде чем отойти от меня.       Когда он садится рядом со мной на диван, протягивая стакан виски с яблочным соком, мне кажется что кто-то вдохнул воздух в мои легкие. Спина выпрямляется, улыбка невольно появляется на лице, и я поправляю волосы, сам того не замечая.       — Диана тебе уже рассказала про вейк-лагерь? — он улыбается в свой стакан.       — Да-да, звучит интересно, — я вру, изображаю радостную вовлеченность и чувствую себя самым ужасным человеком в этом коттеджном городке. А судя по домам, которые мы видели по дороге, здесь хватает ужасных людей.       Трудно понять, в какой момент виски и его ладонь на моем бедре выбивают из меня тревогу, беспокойство и нежелание общаться с другими. Я начинаю поддерживать беседу и искренне наслаждаться компанией.       Вечеринка идёт по столетиями накатанному сценарию. Ближе к двум ночи свет приглушен, все много смеются и танцуют, от его улыбки у меня выступают слёзы в уголках глаз, и я улыбаюсь в ответ, позволяя прижаться поближе в танце. Около трех все устраиваются на диванах и мягком ковре, лениво обсуждая морально-этические вопросы, которые возникают под конец каждой пьянки в истории человечества.       Когда все начинают очень медленно моргать, а разговоры затихают, он предлагает идти ложиться спать. Я слишком пьян и умиротворен для того, чтобы ужасаться тому, что нам придется ночевать в одной спальне. В моем сознании теперь тоже всё очень просто и понятно и, кажется, я задаю вслух давно терзающий меня вопрос: «Почему нельзя быть пьяным всегда?»       Спотыкаясь на ступеньках, я тихо хохочу и повисаю в его руках вокруг моей талии. В его прикосновениях каким-то непостижимым образом смешиваются желание и осторожность. Я чувствую, что он хочет меня касаться: больше, ближе, крепче. Но при этом сдерживается и позволяет себя дразнить, то прижимаясь, то отстраняясь, делая вид, что движения абсолютно случайны. Он подталкивает меня за порог и закрывает за нами дверь. Защелки не слышно, но почему-то я уверен в том, что никто не попытается зайти в эту комнату.       Торшер заполняет часть комнаты теплым светом, напоминающим пламя свечи, момент кажется идеальным для того, чтобы умереть, а целоваться хочется так сильно, что небо щекочет. Я облизываю языком под верхней губой, поворачиваюсь к нему лицом и резко спрашиваю:       — Ты не попробуешь меня поцеловать ещё раз?       Он довольно щурится, расслабляясь, будто задерживал дыхание.       — Думал, ты никогда не попросишь, — его «р» почти проваливается в рык.       Комната немного пошатывается по краям, и когда я на секунду прикрываю веки, чтобы остановить эту карусель, он набрасывается на мои губы. От неожиданности я начинаю заваливаться назад, но его руки обхватывают мое лицо с двух сторон, крепко удерживая на месте. Он целует так же, как делает всё остальное: властно и решительно, переводя ладонь мне на затылок, полностью контролируя ситуацию, заставляя сдаваться и подчиняться, выбивая напрочь возможность возражения. Ком в центре моей груди обрывается и падает — внезапное возбуждение скручивает будто спазмом, и я беспомощно обнимаю собственный живот ослабевшими руками.       Его поцелуи похожи на монолог — мне только и остается что осторожно двигать языком ему навстречу и прихватывать его губы, когда он позволяет.       Подталкивая меня к дивану, на котором он собирался спать, галантно уступив мне кровать, он отводит в сторону мои руки, крепко обнимая меня за поясницу. Мы прижаты настолько крепко, что дышать трудно. Я восхищаюсь тем, как его тело совмещает уютную мягкость и скрывающуюся под ней силу. Он выше и шире меня, и от этого всего мне кажется будто я укутан в уютный теплый кокон.       Хриплые стоны пытаются собираться в слова на моих губах, пока он целует мой подбородок, спускаясь к шее. От переизбытка ощущений хочется скулить и плакать, поэтому я кусаю губы и жмурюсь, сдерживая слезы. Каждую минуту, проведенную с ним, я знал, что он не мой. И хоть он сейчас рядом, я всё равно знаю, что это одолженное время.       Он прижимает ладонь к моей щеке, поглаживая, и шепотом спрашивает:       — Возьмешь в рот?       Мои ноги, упирающиеся в край дивана, подкашиваются от вспышки возбуждения, и я неожиданно падаю в мягкие подушки.       Прямой и до одурения развратный в своей бесхитростности вопрос обрывает меня на полу-вдохе. Он стоит передо мной, наклоняясь, чтобы приподнять мой подбородок и заставляет меня смотреть ему прямо в глаза, когда я выдавливаю из себя хриплое «Да».       — Хороший мальчик, — тихий выдох сквозь хитрую улыбку, и я чувствую, как мой член пульсирует от шутливой похвалы, пока он трется носом о мою щеку и коротко целует в губы.       Его пах как раз на уровне моих глаз, и я не отвожу взгляд, пока он расстегивает пряжку ремня и спускает брюки, одновременно наступая на пятки своих мокасин, разуваясь. Белая рубашка слетает на пол следом, в то время как все волоски на моем теле приподнимаются от вида очертаний его возбужденного члена под плотно прилегающим белым бельем.       Протянутая рука вынуждает меня встать с дивана — меня тянет к нему, будто на поводке. Моя одежда и его трусы слетают под двумя парами рук, и мы стоим друг напротив друга, обнаженные, задержав дыхание, томительные тяжелые секунды, пока моя дрожащая ладонь не поднимается к его груди. Я неотрывно слежу за тем, как мои пальцы движутся по загорелой после очередного тропического отпуска коже, и чувствую трепет от ощущения жестких коротких волосков под своей ладонью.       Он сносит меня с ног физически и ментально, так что прихожу я в себя уже лежа на кровати, бесстыдно выгибаясь, пытаясь тереться о него бёдрами, животом грудью. Мне мало точек соприкосновения, мало его пальцев, до боли впившихся в мою кожу, мало его губ и языка, хаотично движущихся по моему горлу и подбородку. Я хочу вжаться в него так, чтобы между нами не могла просочиться даже песчинка.       Вжимая мои плечи в матрас, он поднимается вдоль моего тела и становится на колени по обе стороны от моей груди. Возбужденный член покачивается перед моим лицом, маня мой рот прозрачной каплей смазки. Я поднимаю голову, пытаясь привстать, но не могу дотянуться и снова падаю с разочарованным стоном.       — Fleissig, как всегда, — он шепчет сквозь улыбку. Это слово я знаю. Так он называет меня, когда мы стыкаемся по рабочим вопросам. Старательный.       Немного наклоняясь вперед, он опирается о свою ладонь над моей головой, наконец-то достаточно близко для того, чтобы я мог обхватить губами его член, приподняв голову. В попытке впечатлить, я старательно сжимаю губы и насаживаюсь ртом поглубже, искренне наслаждаясь ощущением горячей нежной кожи на языке.       Он не очень длинный, поэтому я могу взять его в рот почти полностью, но когда смазка размазывается солено-горьким привкусом по рецепторам, я проклинаю себя за то, что заедал вино шоколадными конфетами с пралине. Меня жутко тошнит, я медленно выдыхаю носом, чтобы подавить рвотный рефлекс, но усердно двигаю головой, игнорирую зарождающееся в шее болезненное напряжение. Моё шумноё дыхание почти полностью перекрывает его тихую хриплую литанию из каких-то немецких слов. Их я не знаю, в офисе он их не говорит.       Чувствуя, что уставшая шея начинает меня замедлять, он бережно подсовывает ладонь мне под голову, останавливая движение. В тот момент, когда он вынимает член из моего рта, я чуть не захлебываюсь в попытке вдохнуть как можно больше воздуха, но всё равно пытаюсь словить на язык манящую темную головку, блестящую от моей слюны, пока он переставляет колени поудобнее и меняет опорную руку где-то над моей головой. Снова придерживая меня ладонью на затылке, он начинает с новым рвением толкаться между призывно приоткрытых губ. Мне кажется, я никогда в своей жизни ещё не чувствовал желание угодить кому-то таких масштабов. В более удобной позе основную часть движений делает он, неспешно погружая член глубоко мне в рот плавными покачиваниями бедер, а я только изо всех сил стараюсь посильнее втянуть щеки и стремлюсь языком навстречу влажной соленой коже. Я молюсь о том, чтобы этот момент не прекращался — настолько блаженный я рядом с ним. Но его толчки ускоряются, стоны становятся короче и громче, и я чувствую, как густая сперма бьет в заднюю стенку горла. Старательно подавляя спазмы, я дожидаюсь когда он осторожно отстранится с легкой пост-оргазменной дрожью, и, зажмурившись, глотаю. Желудок сжимается от тягучей горечи, я резко выдыхаю, будто после шота, но не успеваю сосредоточится на этом ощущении, погружаясь в новые. Тяжесть его торса плавно опускается сверху на меня, и его пальцы крепко сжимает мои поджатые яйца. Я резко открываю глаза в попытке избавиться от головокружения и вжимаюсь носом в его угольно-черные волосы. Он сжимает мой член крепким хватом, влажно целует мою шею, царапая кожу своей короткой бородой. Мне даже не стыдно за то, как быстро я кончаю в его руках.       Мы не разговариваем. Он просто вытирает руки о покрывало, обтирает себя и меня, сбрасывает его на пол и молча залазит под одеяло, похлопывая по простыни рядом с собой. Я ложусь на бок рядом с ним, и когда его рука обнимает меня, мне кажется что я теряю сознание от счастья, а не засыпаю.

***

      Когда я просыпаюсь утром, тяжесть прошлой ночи падает на мой затылок бетонной плитой. Хотя, возможно, это просто похмелье.       Его взгляд скользит по моему лицу, будто не видит разницы между ним и смятой подушкой.       Я не знаю что сказать, но тревога внутри меня превращается в панику, когда я осознаю, что изменилось. Он больше не смотрит на меня с восхищением и не старается словить каждое мимолетное прикосновение.       — Может заедем куда-то позавтракать по дороге в город? — мой голос сиплый.       Уже несколько месяцев он безуспешно приглашал меня сходить с ним куда-то в публичное место. Он готов был сорваться в любое время и даже однажды перенес важную встречу, когда я согласился, но в последний момент передумал, побоявшись выходить на люди с чужим мужем.       — У меня планы. Как-нибудь в другой раз, — его взгляд снова проскальзывает по мне, не задерживаясь. Он тут же резко встает с кровати, начиная одеваться.       Я понимаю, что он не скажет мне это в открытую, и будет упорно утверждать, что всё нормально, и мы нормально общаемся, просто у него много дел, и мы встретимся «как-нибудь в другой раз». Но я вижу это, я чувствую, что его влюбленность тихонько умерла, забившись в углу этой гостевой спальни где-то перед рассветом. Я готов упасть на колени и умолять. Я готов убить. Я готов отдать всё, что у меня есть. Только это ничего не изменит.       Дверь за ним закрывается.       Я сажусь в кровати.       Делаю глубокий дрожащий вдох.       Я ещё не знаю, что так больно будет не всегда. Ещё не знаю, что мы вернемся в город в полной тишине, и он просто кивнет мне на прощание и больше никогда не напишет. Что ещё чуть больше года мы будем продолжать здороваться, а я буду по пьяни писать ему убогие признания. Ещё даже понятия не имею, что через два года мы здороваться перестанем, но случайные встречи в офисе будут вызывать у меня учащенное сердцебиение, ступор, дымку в мыслях и заминку на середине слова. И ещё даже не догадываюсь, что во всех своих мужчинах буду искать его и ещё много лет не смогу построить нормальные отношения.       Сейчас мне кажется, что всё ещё можно спасти, и у нас как-нибудь что-нибудь сложится.       Окружающие звуки невозмутимо начинают проползать сквозь вату в моих ушах.       На кухне на первом этаже агрессивно жужжит блендер, собаки на заднем дворе лают на газонокосилку, которую садовник наконец-то завёл с третьей попытки.       Кто-то смеется, будто в этом мире есть поводы для радости.       Я пожимаю плечами и тру глаза ладонями, шмыгая носом.       Глубоко вдыхаю, прислушиваясь к ощущениям в теле. В груди немного ноет на пике вдоха, и похмельная изжога прилично портит картину, но в остальном всё вроде бы в порядке.       Всё в порядке.       Просто ему перехотелось.