Мёртвая

Где я умру — останется пепел; с другой стороны прорастут цветы.

      Невыносимо. Так, что сводит пальцы в судороге: скрюченные, они на ощупь словно лед. Тонкие, болезненно белые, слабые.       И сама она — тонкая, слабая, бледная. Высохшая тень, невзрачный цветок, предпоследний луч солнца, который не важен, потому что только первому и последнему придают значение.       Невыносимо быть запертой здесь, среди сухих серых стен, вдали от города, спрятанной в чаще леса. Слышать, как растут листья на деревьях и распускаются цветы. Слышать, но не видеть, не иметь возможности коснуться, растереть между пальцами зелень так, чтобы остались пятна сока.              Вокруг темнота.       Вокруг стены — сухие и серые. Она это знает точно, потому что помнит, как ее положили внутрь каменного гроба, придавили сверху плитой и засыпали влажной, мягкой землей после летнего дождя. Последний луч солнца мазнул по щеке, обескровленным губам, тонкой шее — и исчез, растворился в темноте.       Она не кричала — незачем было.       Ее недоубийцы молча смотрели, как жирная, рыхлая земля скрыла каменный гроб. Молчали — не говорили, не смеялись, не плакали. Равнодушно взирали, без тени сомнений в пустых глазах, без сожалений — и стар, и млад. Убийство — дело обычное. Никто и позволил себе подумать — а что, если?..       Погубили невинную душу?       Страх затмил разум?       Цвет глаз — дар природы, а не проклятие?       Что, если ошиблись?       Что, если она не вештица?       Если двенадцать трупов рядом с ней, точнее, то, что от них осталось — белые кости, пустые глазницы черепов, истлевшие ткани — просто девочки, девушки, женщины?.. Те, кому не повезло родиться в «недобрый час», те, у кого глаза — цвета летней листвы; те, у кого родимые пятна на теле, кто хром на левую ногу или смотрит не так, как надо, не желает жить в угоду мужу и родным, купается ночью в реке голышом — страшное прегрешение, а когда еще купаться, если не ночью, днем, на потеху остальным?..       Под землей холодно, но не страшно, просто ждать невыносимо. Рядом лежащие двенадцать трупов смотрят из темноты пустыми глазницами. Сакура знает: каждая из них — только девушка с несчастливой судьбой. Не колдунья, не чаровница, не кудесница.       Ее недоубийцы-односельчане ошибались из раза в раз, ловили не тех. Светловолосая Кумико с родинкой над губой, которую любили все животные без исключения; рыжеволосая Таюя, угодившая в каменный гроб из-за цвета волос в десять лет…       А вот с Сакурой они не ошиблись.       Последний луч скользит по траве, что проросла над ее могилой, солнце уходит вниз, стыдливо краснея. Заканчивается апрель. Приходит сила.       Пальцы окоченевшие от холода, плохо гнутся — Сакура цепляется ими за неровные сколы камня над головой, легонько толкает. Плита трескается, поддается, кончики ногтей оставляют полукруглые вмятины в сером и некогда твердом, делают камень глиной.       Земля еще твердая, мерзлая, не такая, как тем летним днем, когда ее оставляли гнить у корней, не кричавшую, не плачущую, покорно лежащую в гробу — Сакура плохо помнит все, что было «до», зато хорошо помнит «после».       Как сердце билось — и вдруг перестало биться. И с наступлением мая ожило.       Руки ее перепачканы, ногти ее кровоточат, но глаза — сухие. Ни слезинки она не проронила, потому что мертвая.       И пусть те, кто увидят ее, посчитают живой... Пусть нанесут порезы— и увидят, что кровь ее по-прежнему красная, все равно — тем летним днем она умерла, умерла так быстро, что и опомниться не успела, но не в гробу, и ни в земле, а когда тот, кого любила так яростно, так нежно, стоял и смотрел, как уводят ее, бледную, обессилевшую, уводят в лесную чащу, чтобы там оставить рядом с двенадцатью трупами.       И ни шагу не сделал, даже слова не вымолвил.       Ночь ясная, звезды на небе круглые. Сакура выбирается из могилы, поводит плечами, внутри — что-то похрустывает. Не все равно ли, что это — то ли сердце ее разбитое, то ли кости ее поломанные?.. И нетвердым шагом спускается к речке. Вода теплая, как для покойницы, потому что тело — холодное. Сакура падает лицом вниз, раскинув руки, и замирает.       Вода – это жизнь.       Сакура покачивается на водной глади, глаза, распахнутые широко, смотрят вглубь, где чернеет илистое дно и колышутся мелкие травы. Ей становится дурно. Только и успевает, что подгрести к берегу, встать на ноги, обессилено вдыхая, потому что вода — это жизнь.       А она — мертвая.       К деревне Сакура идет увереннее, не шатаясь, в темноте прекрасно видя, как настороженно псы поднимают головы, а затем прячутся в будках, поджимая хвосты. Сакуру не останавливают ножи, воткнутые в двери, перевернутые метлы возле порога, конский череп у сарая. Сакура — вештица, глупо полагать, что кто-то справится с нею; кости мертвого животного — уж тем более.       Не надо было ее односельчанам делать правильный выбор в тот летний день. Столько раз ошибались — убивали невинных, от страха потеряв разум, а вот тогда — не ошиблись, и сейчас поплатятся. Жизнью своею расплатятся.       На рассвете Сакура уходит по дороге, ведущей в гору — кажется, что это лестница в небеса. Прочь от деревни, в которой родилась и выросла. Босые ноги оставляют кровавые следы, рот перепачкан красным.       Свое разбитое сердце она оставляет там, внизу, взамен забирает те девять, что ровно бились, когда комья земли глухо стучали о крышку гроба.       Пусть знают, каково это – убить вештицу.