Мёртвая

Хочешь, с кровью? Хочешь, с солью? Сердце выну.

      Вештица. Одно слово — много боли.       От заката до рассвета и обратно, от луны серебряной до земли почерневшей, выгоревшей, от кончиков пальцев до макушки, отливающей на солнце розовым, Сакура — вештица, часть всего, что вокруг, а все, что вокруг — ее часть.       Мел в чужих руках звучно поскрипывает, царапая гладкую доску, в окно бьется сонная жирная муха. За стеклом — хоровод рыжих листьев, тонкий ветер, в тетради — наспех набросанные слова.       Сакура слушает лекцию по истории вполуха, пропуская большую часть — ей не особо интересно, потому что история имеет свойство меняться в чужих устах, а Сакура видела все своими глазами. Ей восемнадцать уже несколько сотен лет.       Могла бы — исчезла. Но при мысли о смерти в груди что-то колет, сама мысль лечь добровольно в землю вызывает ярый протест. И Сакуре ничего не остается, как жить, вернее, существовать, растворяться в толпе людей, беззаботно играть роль вечной студентки, менять документы и адреса раз в несколько лет.       Здесь, в небольшом городишке, она уже месяца три. На этот раз позволяет себе маленькую слабость: оставляет свое настоящее имя. Сентиментально, но что поделать — другие ей не нравятся, и откликается она на них с трудом, привыкает долго и тяжело. Точнее, совсем не привыкает, просто смиряется.       А вот на слово «ведьма» у нее внутри стоит маячок, вспыхивающий красным, как только рядом кто-то произносит его. Спасибо тем временам, когда ведьм видели в каждой привлекательной женщине, искали повсюду, и каждую вторую отправляли на костер.       — Ведьмы, или вештицы, — вещает преподаватель, поправляя очки на носу.       Они ему только для вида — Сакура знает, зрение у него в порядке, но взгляд — тяжелый, недобрый, пристальный. Многие не выдерживают, отворачиваются, вот Какаши Хатаке и решает проблему, купив очки без диоптрий.       — Простите, а что значит «вештица»? — тянет руку девушка на первой парте.       На секунду глаза преподавателя вспыхивают недобрым огоньком, который тут же затухает, оставляя тлеющие угли. Сакура невольно напрягается — ни разу еще ни один из преследовавших ее не использовал этот древний термин.       Да и откуда необразованному люду знать, кто такие вештицы? Им привычнее «ведьма», «нечисть», «колдунья», на худой конец. В современном мире вообще синонимов развелось — гадалки, ворожеи, астрологи, предсказатели, знахарки, травницы…       Только как ни назови — суть одна. И правильно будет: вештица.       — Вештица — древнее слово. Происходит от вѣдати — «знать, ведать», — говорит Хатаке то, что давно известно любому, у кого есть интернет и немного любопытства. — В средние века считалось, что особые умения женщина приобретает благодаря связи с дьяволом…       Чушь, да и только. Сакура принимает заинтересованный вид и чуть раздвигает губы в наивной улыбке.       — Многие женщины пали от рук инквизиторов, бывало и такое, что официального решения не дожидались — шли с факелами к дому, где жила подозреваемая, устраивали самосуд.       — Я во все это не верю, — высказывает свое мнение, хоть его об этом никто и не просит, светловолосый парень с третьей парты. Наруто Узумаки, кажется, он вообще такой — весь… Непрошеный.       Надоедливый. Шумный. Всегда на виду. Полная противоположность Сакуре.       — Если они колдовать умели, что же себя не защитили тогда? Почему их всех сожгли? — продолжает свою глупую мысль Наруто.       Сакура опускает глаза вниз, рассматривая гладкую кожу на ладонях. Становится тошно. Для чего все это? Из года в год сидеть в душной аудитории, смотреть сквозь незнакомые лица, запоминать пару-тройку имен — из вежливости, возвращаться в очередную крохотную квартирку, сбрасывать с себя одежду, как старую кожу, и устало валиться на пол…       Жизнь не имеет смысла. И мир ее не имеет красок…       Ответ преподавателя выбивает ее из колеи, на секунду в груди становится жарко.       — А кто сказал, что все убитые — вештицы? Хатаке недобро улыбается, просверливает в Наруто очередную дыру взглядом, что, впрочем, бесполезно — такие, как он, абсолютно непрошибаемые, и заканчивает:       — Вештицы на кострах не горели. Там горели невинные.       — То есть вы верите в существование ведьм? — не выдерживает девушка с первой парты.       Какаши от ответа уклоняется, картинно пожимая плечами.       — Может, да, а может, нет… Кто знает. Пока своими глазами не увижу — не поверю.       Раздаются тихие смешки, на лицах появляются одобрительные улыбки. Кто-то скучает, подперев кулаком щеку, на заднем ряду тихая Хината вздрагивает, сжимая кулачки.       Сакура еле заметно морщится. Хината верит в Бога и в Дьявола, и в существование ведьм — тоже верит. Сакура знает, что Хината безнадежно влюблена — чувствует всей кожей, как тянутся тонкие, мерцающие нити, как озаряется тайным светом лицо при виде возлюбленного.       Вместе им не быть — и это Сакура тоже знает. Ее чужое горе не трогает — свое-то давно уже позабыла; а чужое… Много она таких видела, влюбленных, сияющих, после — бесцветных, усталых, держащих не те ладони и качающих собственных детей в люльках, у которых могли быть и другие волосы, и глаза…       Помогать им — напрасно, на смену одним придут другие, да и сами люди — любители портить собственное счастье. Только силу зря тратить… Да какой прок от этого? Бессмысленно.       До конца занятия Сакура прилежно записывает то, что в памяти спрятано в дальних уголках, чтобы потом присниться в ночных кошмарах, вернуться запахом влажной земли и холодом в пальцах.       Может, смысл в том, чтобы ей найти свое счастье? Мысль приходит так резко, что Сакура едва ручку не роняет, потом устало про себя усмехается: кто ж ее, вештицу-то, полюбит? Как только узнается, так…       Что «так», она представить не может. В современном мире ни инквизиции, ни охотников, к магии относятся если не с радостью, то сохраняют спокойствие. И все равно… Хватит. Любила однажды уже. Досыта потом земли наелась.       Из аудитории она выходит последней, сонно моргая. Торопиться ей некуда — дома ни кошки, ни собаки, даже цветов комнатных нет. Кто-то толкает ее в спину — почти неощутимо, тут же быстро извиняется, Сакура на автомате махает рукой, делает два шага вперед и... Застывает. Между лопаток кожа зудит, чешется так, что всю спину сводит, а голос…       Она оборачивается, обводит толпу взглядом…       Могла бы — закричала так, что стекла треснули. Но остается молчать и смотреть, как кто-то, выглядевший как ее возлюбленный, недовольно хмурится, слушая Наруто.       Глаза — те же, и волосы, и губы такие же, тонкие, верхняя — с капризным изгибом; но жесты — другие, и мимика, между бровей нет морщинки, и в уголках глаз не прячется усталость и стыд.       Сакура на мгновение думает, что ей мерещится, зажмуривается с силой, до черных мушек перед глазами, а когда открывает их — Саске никуда не исчезает.       Остается стоять, и она тоже — стоять и смотреть, побелевшими губами шепча имя, которое поклялась забыть. Долгое время носила у сердца, как тайну; казалось, никогда уже не сорвется с губ — ан нет, произносится также легко и просто, на выдохе, до странного жжения в груди, потому что раньше она его до хрипоты кричала…       Он поворачивается, ловит ее взгляд — безумный, потерянный, и непонимающе ей улыбается.       Мир обретает краски.