С любовью к тебе, моя служанка

             Не так давно солнце встало над горизонтом, освещая своим ярким светом все просторы американского городка. В это утро было особенно душно, даже если по улицам разгуливал прохладный ветерок, о присутствии которого вскоре забывали, поскольку воздушная тяжесть подавляла его. Со многих лиц в такие дни стекали капли пота, но самыми мокрыми, самыми вспотевшими были люди негроидных рас. Тяжёлые времена были для тех, кто родился с тёмным оттенком кожи. Неважно, африканец человек или просто мулат — его жизнь отдавалась во власть грубых, хозяйских рук.       Пара гужевых повозок, выстроившихся по принципу вагонов поезда, спокойно двигалась к воротам поместья одного из самых значимых и известных мужчин в городе, Клиффорда Блоссома. Насвистывая маршевую мелодию, водитель повозки, — той, что ехала впереди, — время от времени поворачивался назад, чтобы либо ухмыльнуться, оголяя свои отвратительные кривые зубы, либо прикрикнуть, заставляя товар дёрнуться, либо, если уж груз посмел себе позволить шуметь, сделать замечание в крайне грубой форме.       Ещё за пару километров до остановки коней, пара сторожей, носивших на себе особую форму со значком фамилии хозяина и с фамильным флагом с изображением герба сией династии в руках, притопнув сапогом повернулась к воротам и стала их открывать, запуская повозки на территорию поместья рода Блоссомов.       Выплюнув что-то на каменную плитку, которую клали руки настоящего мастера, один из местных надсмотрщиков, поправив свой головной убор, убедившись, что кнут прикреплён к поясу, и пригладив парадный кафтан, позвал за собой несколько других сторожей и подошёл к повозкам.       — Выходите, нечистые, — презрительно отчеканил надсмотрщик и, положив руку на ручку кнута, стал внимательно следить за каждым, кто выходил из транспорта.       Следующие пару минут верная прислуга Блоссомов выстраивала новоприбывших в шеренгу, стараясь сделать всё если уж и не идеально, то хотя бы близко к этому. Когда же последний раб занял своё место, надсмотрщик сделал пару шагов назад и, почесав свои каштановые усы, громко и твёрдо пробасил:       — Раздевайтесь все. И взрослые, и дети.       Некоторые тут же приступили к выполнению приказа, стараясь начинать снимать одежду (коей они называли грязные, пропахшие потом и гарью тряпки из грубой ткани, перевязанной на талии верёвкой) с менее интимных мест; а некоторые остались стоять, смотря куда-то вне пространства. Тогда надсмотрщик резким движением выдернул кнут и, замахнувшись, ударил им по плитке. Хлест тут же разлетелся по периметру. Каждый новоприбывший дёрнулся, а кто-то поспешил спрятать лицо руками, сцепив зубы и шепча тихие молитвы. Одна из девушек, что особенно плотно жалась к женщине с перевязанными грязной ниткой волосами, покрылась ещё большей дрожью, увидев в своих воспоминаниях страшные картины насилия. Не обратив внимание на звон кандалов, девушка крепко схватилась за руку своей матери, зажмуривая глаза и издавая невнятные, неистовые, тихие звуки.       — Т-тише, Тони... — прошептала, чуть ли не задыхаясь, женщина. — П-просто сделай то, что он просит...       И чтобы показать своему чаду должный пример, она одной рукой стала пытаться развязать верёвку на талии, а после приспускать со своего тела ткань, позволяя лучам солнца играться по нему манящим блеском.       — В-вот так, видишь? — постаралась улыбнуться женщина. — Сделай, ч-что он сказал, и всё будет в порядке.       Даже не пытаясь взглянуть на мужчину, что, на удачу девушки, отошёл в другой конец шеренги, Тони медленно повторила действия матери, не в силах унять дрожь, покрывавшую всё её тело.       Наконец, последняя тряпка опала на плитку. Как раз в этот момент двери особняка открылись, и оттуда вышел высокий, статный мужчина. С грацией, которая могла быть лишь у самого знатного лица, с походкой, что была твёрже самого прочного камня, с осанкой, подобающей гордому и важному человеку, Клиффорд двигался к шеренге. Его сапоги, большая часть которых была спрятана за штаниной тёмно-синих брюк, поблёскивали на солнце; на уложенных рыжих волосах, небольшая чёлка которых закрывала его лоб, проглядывалась едва ли заметная седина; офицерский мундир, сшитый по лучшему качеству, носил на себе несколько орденов, полученных когда-то за храбрость, решительность и отважность. Клиффорд остановился у начала шеренги и повернулся лицом к подоспевшему к нему надсмотрщику.       — Господин, вот Ваш товар, — сделал он почтенный кивок.       — Благодарю, м-р Курцман, — бесстрастно ответил Клиффорд и начал шагать вдоль новоприбывших.       Мужчина шёл медленно, но осматривал свой товар не сказать, что внимательно. На каждого раба был брошен краткий, безразличный взгляд, не заостряющий на нём никакого внимания.       — Скажите, — подал тихий голос Клиффорд.       — Да, господин? — тут же отозвался Курцман, подбежав к нему и решив следовать за мужчиной до самого конца шеренги.       — Добрались без происшествий?       — Если Вы имеете в виду, все ли нечистые доехали до Вашего поместья, то да, господин, все.       — Надеюсь, инвалидов здесь нет. Вы же понимаете, м-р Курцман, что они непригодны для работы?       — Конечно! Именно поэтому они остались... А!       Не успела подошва офицерского сапога ступить на плитку, как Клиффорд замер. Курцман, не ожидая сиего действия, врезался в статное и крепкое плечо своего господина.       — Боже, извините!       Но Клиффорд его не слушал. Пронзительный взгляд мужчины остановился на той самой женщине, к чьей руке жалась стоящая рядом девушка. Миниатюрное лицо этой мулатки, исхудавшее, измученное, чем-то зацепило Клиффорда. Он едва ли заметно выгнул свою густую бровь, оценивающе скользя по темнокожему телу вниз. Женщина опустила глаза, что есть силы подавляя поднимающуюся внутри неё дрожь, еще крепче сжимая кисть своей дочери, увлажняя сухие и потрескавшиеся губы и моля, чтобы новый хозяин не стал ничего делать, по крайней мере, сейчас.       — Господин, всё в порядке? — подал голос Курцман, остановив свои бесчисленные извинения за случайное столкновение с плечом Блоссома.       — Да, — отозвался без замедления Клиффорд, вновь посмотрел прямо и зашагал дальше, будто бы он и не заметил достаточно привлекательную рабыню. — Вероятно, эту рабыню придётся помыть получше остальных.       Цепочку новоприбывших заканчивал худой (настолько сильно, что рельеф его костей можно было проглядеть на каждом участке тела) паренёк с тёмными пятнами под глазами. Он видел, что Клиффорд уже подходит, и от осознания скорого столкновения с ним всё внутри парня сжималось в тиски. Он слышал удары своего сердца в висках (громкие, сильные удары, словно резонирующие по всей черепной коробке); чувствовал, как по лбу скатывается капля пота, а за ней уже спешит вторая; не замечал, что большие пальцы неистово трут указательные, хотя его руки были сжаты в крепкие кулаки.       Клиффорд остановился рядом с ним. От наблюдательности Блоссома не ушло ничего. Он шагнул ближе к рабу и, чуть склонив к нему голову, холодно спросил:       — Что с тобой?       Парень дёрнулся и затрясся ещё сильнее. Он с трудом проглотил застрявший в горле ком и, активно закивав головой, ответил:       — Н-ничего, г-господин.       Клиффорд пронзительно посмотрел на него, сведя свои брови, отчего на лбу мужчины образовались грубые складки. Не зная куда и деваться, парень постарался отвести взгляд, но ему казалось, будто, куда не глянь, на него везде будут смотреть эти холодные, словно отрешённые от нашего мира глаза, эмоцию в которых проглядеть было невозможно. Тогда парень стал кусать свою избитую когда-то губу, зажмурив веки. Клиффорд же опустил свой взор ниже, к рукам раба.       — Разожми.       Несмотря на то, что раб вздрогнул, он решил сделать вид, будто бы не услышал и потому не обратил внимание. Прождав несколько секунд, не дождавшись ответа, не выдержав, Клиффорд схватил его руки своей сильной кистью и насильно разжал, поскольку паренёк оказывал страшное сопротивление.       Сжимая кулаки, парень старался отчаянно спрятать следы ужасного преступления, питая глупую, но отчаянную надежду, что его наивный план сработает. Однако, нет. Раскрыв кулаки, чуть ли не переломив несколько пальцев бедняге, Клиффорд всего пару секунд смотрел на его ладони, на которых остались следы сажи и запах гари. Глаза парня распахнулись. Он с ужасом посмотрел на Клиффорда, начиная трястись ещё сильнее.       — Что это? — таким же, что и прежде, тоном спросил Блоссом.       — Н-нич-чего, госп...господин... — не замечая, как по щекам потекли слёзы, смешанные с потом, замотал головой парень.       — Ясно, — Клиффорд повернулся к Курцману. — В подвал его.       — Ч-что?       — Есть, господин, — кивнул Курцман и обратился к одному из сторожей. — Взять.       Парень забегал глазами, чуть ли не задыхаясь от попыток вдохнуть кислород. Видя, что к нему приближается высокий мужчина с оружием в руках, он, будто бы потеряв голову, дёрнулся в сторону и рванул к воротам поместья. Клиффорд бесстрастно проводил его взглядом, в то время как Курцман поднял руку с револьвером и выстрелил в воздух. Страшный хлопок разнёсся эхом по территории Торнхилла. Услышав его, Тони издала еле слышный писк и ногтями вцепилась в кожу матери, неистово трясясь. Женщина обхватила рукой голову своего чада и прижала её к себе, прикрыв глаза.       Беглеца же схватили у самой повозки. Может, ему удалось бы сбежать, если бы тот самый выстрел не испугал его, отчего парень споткнулся о противную ему плитку и упал. Не успел он и движения лишнего сделать, как по его ребру прошёлся грубый сапог сторожа. Со стоном он свернулся в позу эмбриона и, прижавшись к своим коленям лбом, задрожал. Клиффорд подошёл к нему и, кивнув Курцману, вскоре услышал твёрдый голос своего надсмотрщика:       — Отойти.       Далее Курцман достал свой кнут и, замахнувшись, хлестанул им по худому и слабому телу провинившегося. Новый болезненный стон вылетел из груди беглеца, но Курцман повторил сие действие.       — Сбежать, значит, решил? — несмотря на спокойный тон Клиффорда, в его голосе были слышны нотки гнева. — Глупец. Всё равно от судьбы не сбежишь. Думал, удастся скрыть следы преступления? Виноватого всегда выдаёт его поведение, так что и здесь ты потерпел неудачу. Не волнуйся, я позабочусь о том, чтобы ты получил по заслугам.       — Отец! — донёсся до мужчины женский, тонкий, но тем не менее твёрдый голос.       Клиффорд едва ли заметно дёрнулся, а потом повернулся на звук. Из особняка вышла юная девушка с осанкой настоящей леди. Придерживая подолы своего чёрно-бордового платья, она шагала вдоль шеренги, невольно обращая на себя взгляды каждого раба, но не на один из них прекрасная дама не обернулась. Она остановилась рядом с отцом, перекинула свободную рыжую косу с левого на правое плечо и, слегка нахмурившись, спросила:       — Отец, что происходит?       — Что ты здесь делаешь? — задал свой вопрос Клиффорд.       — Я занималась одним достаточно важным делом, пока не услышала выстрел револьвера. Он меня очень сильно отвлёк.       Уловив ушами жалобный мужской стон, девушка заглянула за спину Клиффорда. Беглец направил на неё свой вымученный, тяжёлый, болезненный взор, таящий внутри себя страх и панику.       — Просто привоз новой партии рабов, Шерил, — проговорил Клиффорд.       — Прекратите его высекать, м-р Курцман, — приподняла свою кисть, спрятанную в шёлковую чёрную перчатку, Шерил.       — Что?       — Что? — повторил вопрос Курцмана Клиффорд, удивлённо посмотрев на дочь. Сразу после его брови нахмурились. — Неужели ты хочешь меня разочаровать? Сострадательное отношение к ним не приветствуется в нашем обществе.       — Кто сказал, что это сострадательное отношение? — девушка гордо прошла к парню (Курцман в этот момент покорно отошёл в сторону) и бросила на него презрительный, даже в какой-то мере жалкий взгляд, потом повернулась обратно к отцу. — Просто мы за него заплатили. Зачем портить товар в первый же день его получения?       — Этот отброс пытался бежать, госпожа, — сказал Курцман.       — И, судя по тому, что я увидел, он был виновником одного гнусного преступления, — добавил Клиффорд, прямо смотря на Шерил.       — В таком случае, — мастерски выдерживая твёрдый взгляд отца, начала девушка, — его нужно отправлять под суд. Есть ли толк в использовании кнута, если он уже всё равно не жилец?       Сердце парня сначала ёкнуло, а после ускорило своё сердцебиение. Всхлипнув носом, он постарался подавить рёв, так и желающий вырваться из груди. В следующую секунду парень попытался подняться: упёрся руками в землю, но спустя очень маленькое время упал обратно. Мышцы слишком ослабли, а места после ударов плетью горели, отдаваясь дикой болью. Клиффорд бесстрастно посмотрел на него, потом же перевёл взор на шеренгу остальных рабов. Взгляд каждого, даже самого маленького, был направлен на его дочь, и от этого в его груди зажёгся огонь отвращения. Сжав руку в кулак, Клиффорд нахмурил свои брови, и вновь на его лбу образовались страшные морщины, от которых даже у некоторых сторожей пошли мурашки по телу. Взгляд мужчины наполнился презрением и невыносимым холодом, так что совсем скоро рабы поспешили отвести свои глаза в сторону. С чувством выполненного долга, Клиффорд посмотрел обратно на беглеца, подумал и, наконец, сказал:       — В подвал его.       — Есть, господин! — приняв почтенную позу, тут же отозвался Курцман. — Пит, Рэм, берите его.       — Прошу...нет... — еле слышно шептал парень, безнадежно цепляясь руками за края плитки.       Пара сторожей подхватили беглеца под локти, насильно подняли и поволокли к Торнхиллу.       — Всех остальных на мойку, — добавил Клиффорд, затем развернулся и удалился обратно в дом, а следом за ним ушла и Шерил.       Курцман дождался, когда двери особняка закроются, затем повернулся обратно к рабам и, оскалившись, погладив ручку кнута, ещё раз осмотрел товар. Увлажнив губы, мужчина кивком подозвал к себе других сторожей и пару женщин-горничных, которые могли бы заняться столь грязной работой, как очищение привезённых рабов от последствий пережитого пожара. Под чётким руководством Курцмана, шеренга повернулась вперёд и двинулась к мойке.       Недалеко от конюшни стояло несколько достаточно больших, но тем не менее не совсем подходящих для людей тазов. В них уже была налита горячая вода и брошен кусок мыла. Поскольку тазов было всего три, рабов выстроили в очередь.       — Кому-то придётся чистить свои щёлки в одиночестве, — с отвратительной усмешкой отметил Курцман, направив свой взгляд на ту самую женщину, которая приглянулась Клиффорду.       — Она моя д-дочь, — робко подала голос она, по-матерински нежно прижимая Тони к себе. — Мы помоемся в о-одном тазе.       Курцман только дёрнул плечом и сплюнул, переводя взгляд с этих двоих на уже вставших в тазы рабов. Сторожи, стоя недалеко от надсмотрщика, то и дело перешёптывались, насмехаясь над искалеченными телами афроамериканцев, переживших немало трудностей и потерь.

***

      Закончив выводить последний завиток, Шерил убрала перо в чернильницу и просмотрела письмо, над которым работала ещё с раннего утра. Убедившись, что оно выглядит достойно, девушка поднялась, аккуратно сложила его и направилась в кабинет отца.       Как того и следовало ожидать, стол в столь уединённом и, казалось бы, отрешённом от всего Торнхилла месте был завален вдоль и поперёк. Клиффорд стоял напротив своего портрета, написанного недавно после жестокого и кровопролитного сражения на фронте, где и служил в своё время мужчина. Заведя руки за спину, он тяжело вздохнул и обернулся к двери, что как раз открылась.       — Я написала письмо генералу Шварцу, — подала голос Шерил, прикрыв дверь за собой. — Проверите?       Прекрасно помня о настойчивости дочери, которую она унаследовала определённо от него, Клиффорд взял в руку лист, раздражённо тряхнул его и изначально собирался быстро пробежаться глазами по тексту, не веря, что в содержании будет что-то поистине годное. Но он ошибся. Уже в первом абзаце мужчина подумал, что работа проделана качественно, а потому стал читать внимательнее, словно поджидая в последующих предложениях халтуру. Однако, на удивление, Шерил справилась со своей задачей на отлично: почерк аккуратный, разборчивый; стиль написания был выдержан от начала и до конца; всё написанное касалось исключительно дела и составляло целостную картину из трёх составляющих: введение, основная часть и заключение.       — Когда ты успела этому научиться? — спросил Клиффорд, слегка опустив лист.       — У меня хороший учитель.       Уголки губ мужчины дёрнулись в довольной улыбке. Когда же он поймал себя на этом, его лицо вновь вернулось в обычное состояние: невозмутимое, спокойное и холодное. Клиффорд, облокотившись на стол, расписался в конце, протянул письмо обратно дочери и сказал:       — Убери в конверт, поставь мою печать, и можно будет отсылать.       — Да, отец, — с почтенным реверансом ответила девушка и взяла письмо.       — Как закончишь, выйди во двор. Я буду там.       С этими словами Клиффорд подошёл к двери, открыл её, вышел и затем прикрыл, позволяя дочери облегчённо выдохнуть. Губы Шерил растянулись в радостной улыбке, стоило ей опустить взгляд на письмо. Кратко осмотревшись, найдя среди всех бумаг и хлама фамильную печать отца, девушка взяла её, аккуратно запечатала ею конверт и, набрав в лёгкие воздух, собралась было идти, как, проходя мимо окна, остановилась, услышав грубый голос Курцмана.       — Пошевеливайся, сукин ты сын! — вместе с этой фразой по ногам одного из рабов прошёлся кнут жестокого надсмотрщика.       — Значит, всего их шестнадцать... — проговорила тихо Шерил, стараясь охватить взглядом каждого. Её внимание привлекла женщина со своей дочерью, а, если быть точнее, сама дочь: запуганная, трясущаяся, всё время жмущаяся к матери, закрывающая уши и шугающаяся от звука ударов кнута. — Явно сумасшедшая, — сделала свои выводы Шерил и направилась к выходу из кабинета.       Недалеко от входа в особняк стоял Клиффорд, а рядом с ним одна из служанок — Ирма. Услышав стук каблуков, мужчина обернулся и заметил приближающуюся дочь с письмом в руках.       — Держите, отец, — протянула его Клиффорду девушка.       — Отдай его гонцу, — передал он письмо Ирме.       — Да, господин, — сделав реверанс, служанка взяла конверт, спрятала его в своё пальто и поспешила к воротам.       — Я тут думала о лучших вариантах затрат на ближайший месяц, отец, — начала Шерил. — Мне кажется, было бы лучше...       Но Клиффорд её не слушал. Слова дочери стали для него фоновым звуком, поскольку, вольно или невольно, он вновь обратил свой взгляд на красивую рабыню, пусть и побитую грязной рабской жизнью. Вместе с Тони она направлялась к своему сараю. Видно, заметив, что ей в спину кто-то пронзительно смотрит, женщина обернулась и замерла. Клиффорд раздражённо отмахнулся от Шерил и зашагал к рабыне.       — Что? — проговорила тихо девушка, нахмурившись на своего отца.       Достаточно быстро Клиффорд поравнялся с женщиной.       — Имя есть? — спросил мужчина, остановившись рядом со своей фавориткой.       — Р-Ребекка, господин.       — Для тебя я хозяин, — твёрдо поправил он женщину.       — Д-да, гос...хозяин.       — Так-то, — он бросил равнодушный взгляд на Тони. — Дочь?       — Да, хозяин...       — Пусть идет в сарай.       Ребекка наклонилась к уху дочки и, еле слышно, будто бы выдыхая, что-то шепнула ей. Глаза Тони округлились. Она приоткрыла рот, чтобы, видно, возразить, но тогда Ребекка сжала её запястье и с мольбой во взгляде повторила просьбу. Тони сделала шаг назад и посмотрела на Клиффорда. Глаза его были, как и прежде, холодные и отталкивающие. Услышав собственное сердцебиение в висках, девушка отошла к сараю и встала у его входа, пытаясь избегнуть зрительных контактов с другими рабами и тем более сторожами.       Шерил, всё ещё наблюдающая за отцом, прищурилась. Всё это показалось ей крайне странным и в то же время пугающим. Сглотнув подступивший к горлу ком, она зашла обратно в особняк. Обида, вызванная тем, что родной отец предпочёл ей какую-то грязную рабыню, заставила её сердце болезненно ёкнуть, но, заставив себя проглотить это чувство, Шерил с величием подняла голову и поднялась на второй этаж. Проходя мимо одного из балконов, как раз открывающего вид на сараи с рабами, девушка ощутила навязчивое желание проверить, как там обстоят дела. Поддавшись ему, Шерил вновь посмотрела на отца и, к своему несчастью, вновь увидела, как он беседует с той женщиной.       — Почему? — еле слышно прошептала девушка и, недоверчиво нахмурившись, повернулась назад, как тут же столкнулась с подозревающим взглядом Пенелопы, матери Шерил.       — Что там? — резко спросила женщина.       — Просто привоз рабов, — пояснила Шерил и зашагала к лестнице. Она уже почти переступила первую ступеньку, когда услышала недовольной голос Пенелопы:       — Не поняла...       Шерил обернулась назад и по одному только взору женщины, наполненному жгучей ревностью, поняла, что ссоры избежать не получится. От этого осознания её сердце болезненно свернулось. Приложив к нему руку, Шерил сглотнула и всё-таки поднялась на следующий этаж.

***

      Все рабы проживали в старых, неотёсанных сараях. Пусть они были и небольшими по площади, но зато по периметру там были раскиданы стоки сена. К тому времени, когда Ребекка зашла в свой новый дом, все лучшие места заняли либо сильнее других ослабшие, либо люди постарше, чьи суставы и конечности были далеко не идеальны. Ребекка прошла вглубь сарая, ловя на себе неоднозначные взгляды других рабов. В левом дальнем углу, там, где было меньше людей, сидела Тони, прислонившись всем телом к стене и прижав колени к груди.       Ребекка села рядом с дочерью и положила свою мозолистую руку на её коленку. Услышав хлест кнута, а после болезненный стон какого-то паренька, женщина невольно представила, как по телу её дочери проходится страшный удар этого не менее пугающего инструмента. Её сердце тут же свернулось, а голова на мгновенье закружилась.       — Милая, хочешь выйдем на воздух?       Но Тони даже не шевельнулась. Казалось, она вообще не моргала, а просто смотрела в стену напротив себя, пребывая в другом пространстве. Ребекка почувствовала острый укол в районе груди.       — Тони, поговори со мной, — прошептала она. — Или...хотя бы посмотри на меня.       Ответного действия вновь не последовало. Тогда, отчаянно вздохнув, Ребекка прислонилась виском к виску дочери и прикрыла глаза, у края которых уже собиралась слеза. «Видимо, другого выхода действительно нет, — подумала она. — Если я соглашусь на предложение хозяина, то, возможно, в будущем он смилуется над моей девочкой, — Ребекка зажмурилась. — Я знаю, что нет никаких гарантий, но...но я должна попробовать...ради моей Тони».

***

      Клиффорд вошёл в главный зал особняка, где верно ожидала его Пенелопа, сидя в большом мягком бордовом кресле со сложенными на коленях руками и чёрной вуалью, свисающей с полей её элегантной шляпки.       — Ты хотела меня видеть, — напомнил о причине своего прихода Клиффорд.       — Да.       Шерил норовила пройти мимо, но, невольно зацепив взгляд на родителях, остановилась, спрятавшись за стеной.       — Моё время ценно. Говори, что тебе нужно.       — О чём ты говорил с той куртизанкой?       — Я проводил досмотр рабов.       — Да что ты? — Пенелопа саркастично усмехнулась. — Считаешь, я не знаю, о чём ты думаешь? Хах, забавно. Я-то была уверена, что твои стандарты выше, чем какая-то грязная рабыня, в которой наверняка уже побывал не один...       — Пенелопа, закрой свой рот, — грозно проговорил Клиффорд, устав выслушивать ревностную речь своей супруги. — Я не хочу обсуждать с тобой эту тему.       — Это потому что я права, да?       — Ты переходишь в крайности.       — Сколько это будет продолжаться, ну? У тебя и до неё была...       — Пенелопа! — женщина со страху вздрогнула, невольно оборвав свою речь. — Лучше приведи себя в порядок и займись важными делами, — он развернулся и зашагал к выходу. — Разговор окончен.       Услышав стук отцовских сапогов, Шерил стремглав бросилась к лестнице, поднялась на третий этаж, забежала в свою комнату и захлопнула двери. Всё в груди сдавило чем-то тяжёлым и болезненным, а в голове стали медленно проясняться воспоминания прошлого, от которого живот юной леди неприятно скручивало. Шерил прошла к столу, села на стул и подпёрла рукой голову.       — А ведь эти рабы только прибыли... — сцепив зубы, процедила Блоссом. — Столько времени не было ссор, и вот опять... — она прикрыла глаза и постаралась успокоиться. — Не стоит думать об этом. Вдруг всё обойдётся? — но в глубине души Шерил понимала, что её страшные догадки, потаённые глубоко в сердце, являются фактами. — Должно обойтись, — кивнула девушка. — А пока...пойду и займусь стрельбой из лука.

***

      Вечером       Расхаживая вдоль своего кабинета, Клиффорд, заведя руки за спину, раздумывал об ожидающем его блаженстве, как только придут сторожи с исполнением его указа. Дверь, наконец, открылась, Клиффорд обернулся, и Тони, ранее поддерживаемая под локти мужчинами, осела на пол.       — Я хочу, чтобы ты кое-что сделала, — всё ещё поражённая тем, что она оказалась рядом с хозяином, девушка то и дело смотрела куда-то в пол, стараясь изо всех сил запомнить слова Клиффорда. — Прогрей постель моей дочери, — приказал ей Блоссом своим невозмутимым тоном. Позабывшись на мгновенье, Тони подняла на него недоумевающий взгляд. Клиффорд раздражённо вздохнул и, отвернув от неё голову, пояснил: — Просто ляг на её кровать. А вы, — он посмотрел на сторожей, — доведите её до покоев Шерил.       — Есть, господин! — синхронно кивнули мужчины.       Они тут же подняли рабыню под локти и поволокли её на третий этаж. Там, оставив девушку в спальне своей юной госпожи, сторожи что-то шепнули друг другу и удалились. Тони оцепенела, боясь повернуться к кровати и увидеть там юную госпожу с ужасно и даже пугающе идеальной элегантностью и унаследованным от отца холодным, твёрдым взглядом. Однако, прождав всего несколько секунд, девушка поняла, что, если бы дочь хозяина была в комнате, то уже давно подала бы голос.       С робостью, присущей лишь рабыне, Тони прошла к большой постели и сначала прикоснулась к ней пальцами. Мягкое покрывало заставило девушку даже дёрнуться. После она присела на край и ощутила непередаваемое удовольствие от мягкости господского матраса. Затем Тони легла на кровать и первое время смотрела в потолок, приложив руки к груди и стараясь унять быстрое сердцебиение. Однако, то ли от чересчур мягкой и приятной постели, то ли от сладких запахов дорогих парфюмов, которые заполняли комнату, то ли от усталости и пережитого стресса, Тони и не заметила, как её веки стали тяжелеть, а глаза закрываться. Она уснула.

***

      Шерил грациозно шагала по коридорам Торнхилла, улавливая ушами попеременные стоны рабов и хлест ударов кнута. Она открыла дверь в спальню и тут же остановилась. Её бровки взлетели, а губки приоткрылись, сердце забилось быстрее, а в животе застыло страшное отвращение. Поборов дрожь, сцепив зубы, Шерил прошла к кровати, упёрлась коленями в матрас и, замахнувшись, одарила рабыню, нагло сопящую в чужой постели, сильной пощёчиной.       От неожиданности, боли и страха Тони пискнула, дёрнувшись. Встретившись лицом к лицу с той прекрасной, но пугающей особой, которую ранее видела только утром, девушка впала в ступор, кажется, не в силах даже сделать вдох.       — Что ты тут делаешь? — прошипела Блоссом. Тони неуверенно разомкнула дрожащие губы и попыталась что-то сказать, но в горле будто встал ком. — Ясно. Калека, — Шерил прошла к своему столу и взяла с него лист с пером, обмакнув предварительно его конец в чернильницу. — Напи... — девушка остановилась. — Точно, ты же рабыня, — разложив всё по местам, Шерил остановилась недалеко от Тони и нахмурилась. — Ну, грязная крыса, каким образом ты уснула в моей кровати? — Тони лишь тряслась, цепляясь пальцами за мягкое покрывало. — Раз ты мне ответа не даёшь, я найду его другим способом, — Блоссом указала пальцем на дверь. — Убирайся прочь, пока я тебя не высекла на месте.       Тони будто бы оживилась. Она второпях слезла с кровати, отчего упала, потом, быстро поднявшись, отошла к двери, не без усилий открыла её и, в последний раз бросив испуганный взгляд на хозяйку, вышла.       Шерил подошла к окну и выглянула на улицу, хмурясь. Что-то казалось ей очень странным, и оттого никак не давало ей покоя. Глядя в спину удаляющейся рабыни, совсем скоро она поняла, что именно.       Фигура Тони двигалась к сараю. Этот сарай был единственным, где горел свет. Прищурившись, Шерил вспомнила, что уже видела эту рабыню ранее.       — Это же та ненормальная, которая... — Блоссом вскинула брови. — Судя по всему, которая является дочерью той женщины, с которой мой отец... — сердце девушки пропустило удар. — Постойте... Эта рабыня зашла неслучайно?! — глаза Блоссом распахнулись. — А если так, то... — с несколько секунд подумав, Шерил отпрянула от окна и поспешила выйти из комнаты, тая в голове страшную догадку. — Я обязана это проверить.       Уже подходя к сараю, Тони заметила, что в других свет был выключен, поскольку рабам в определённое время не разрешалось его зажигать. Страшная мысль, что с её матерью случилось нечто ужасное, заставила сердце девушки содрогнуться. Ускорившись, Тони подошла к дверям и, безопасности ради, заглянула в образовавшуюся там щель. Ещё несколько секунд, и её ноги мгновенно подкосились, но это была только первая реакция на увиденное. Второй же стало рвение ворваться внутрь и что-нибудь предпринять. Однако, этому рвению приходилось бороться с изнутри заключавшими в кольцо девушку страхами, полученными травмами и боязнью окружающего в целом, из-за чего, в попытках вырваться из плена, Тони, издавая тихие крики, больше походившие на вой, протягивая дрожащие руки, игнорируя заполнявшие края глаз слёзы, уже собралась было распахнуть двери, как её грубо оттолкнули нежные кисти Шерил, а их обладательница, предчувствуя подтверждение своих догадок, прислонила глаз к щели.       Казалось, всё внутри юной Блоссом в этот момент рухнуло. Полуголая грязная рабыня, упёршись грудью в сток сена, прогнувшись в пояснице, предоставив хозяину свою самую откровенную часть тела, стонет под грубые толчки бёдер Клиффорда, закинувшего голову назад, держащего женщину за шею и тихо постанывающего от удовольствия. Шерил отшатнулась. Возможно, если бы не стоящая рядом с сараем бочка, на которую она упёрлась, девушка бы и вовсе упала. Она часто моргала, стараясь подавить болезненные толчки в груди, и не верила в то, что только что сама увидела.       Заметив сбоку робкое движение, а затем увидев, что Тони подходит к сараю с целью всё оборвать, Шерил временно забыла о своём шоке. Она судорожно шагнула вперёд и, закрыв рот девушки дрожащей рукой, второй придержав её за талию, постаралась отвести как можно дальше от сарая, несмотря на её сопротивление.       Толкнув рабыню под дерево, Шерил сглотнула подступившую слюну и, проведя ладонью по постепенно потеющему лбу, повернулась к ней. Тони будто бы собиралась подать голос, однако...       — Если хоть кто-то узнает... — едва ли подрагивающим голосом начала Блоссом, — знай, что тебе, — на этом слове она подняла указательный палец, что тут же покрылся предательской дрожью, — будет ещё хуже, чем тому рабу, которого высекли утром, ты меня поняла?! — на последнем слоге голос девушки поднялся на тон выше. Тони прижалась спиной к стволу дерева и затряслась еще сильнее. — Я... — Шерил нахмурила брови. — Решила игнорировать меня, да? Ты, видимо, не понимаешь, — Блоссом шагнула к рабыне и, с силой подняв её лицо за подбородок к своему, продолжила: — Смотри на меня и слушай внимательно, — глаза Тони начали бегать по лицу Шерил. — Если кто-то узнает о том, что мы видели, я устрою так, что и тебе, и твоей матери будет жить ещё более невыносимо, чем сейчас. Это должно остаться только между нами, и никто, никто, слышишь меня, не должен об этом узнать. Ты меня понимаешь? — Блоссом и не заметила, как стала держать лицо рабыни обеими руками, требовательно вглядываясь в её глаза, и, находя в них страх, смешанный с полным сосредоточением, закончила: — Одно моё слово матери, и, считай, вы станете мучениками Ада наяву.       Не желая долго задерживаться рядом с рабыней, ещё какое-то время молча смотря на неё, Шерил резким движением одёрнула свою руку, развернулась и поспешила удалиться, приложив руку к ложбинке меж грудей.       — Не может этого быть... — прошептала она, вновь вернувшись к ужасной картине, которую она увидела за щелью, отчего сцепила зубы и сжала пальцы в кулаки.       Тони упала под дерево, держась за сердце и часто всхлипывая. Её сердцебиение в этот момент было сравнимо с сердцебиением маленького кролика, которого загнал в угол страшный волк. Она закрыла руками лицо и, втянув пару раз воздух, вытеснила его изо рта через едва ли разомкнутые зубы. Острый ком в горле стал невыносим, и вскоре по её загорелым щекам потекли слёзы, вызванные беспомощностью, страхом и отчаянием.