Problems

      Феликса давит тяжестью. Но не той, что висит на плечах в виде сумки. А той, что на душе.       Возвращаясь домой, он, казалось, забрал всё: смартфон, наушники, ноутбук, одежду, плюшевую игрушку, с которой спал, прочие личные вещи. И всё же ощущение того, что он оставляет нечто куда более важное, чем всё выше перечисленное, не покидало ни на минуту.       Парень переключал песни в плейлисте, пытаясь найти хоть одну подходящую под настроение и не напоминающую о нём. Ожидаемо, ничего подходящего под оба критерия не находилось. Да и чего-либо под второй, впрочем, тоже, будь то одухотворённая и жизнерадостная мелодия или проникновенный до глубины души трек с тоскливыми мотивами.       Ли убеждал себя, что все мысли о Чанбине как рукой снимет, как только самолёт до Сиднея взмоет в воздух. Только убедить себя в том, что он действительно хочет оставить этого человека позади, оказывалось в разы сложнее.       Поезд до промежуточного пункта назначения уже стоял у платформы, ожидая своих пассажиров. Блондин с двумя чемоданами и рюкзаком остановился напротив вагона, указанного в электронном билете.       «Так нужно, так будет лучше. Наконец увижусь с семьёй, схожу в любимый ресторанчик рядом с домом. Жизнь наладится»       И почему он, всегда решительный и уверенный в своём выборе, теперь сомневался в чём-то настолько элементарном?       Время 15:40. Жалких пять минут до того, как этап жизни длиной почти в два года подойдёт к концу. Этап, вынудивший вылезти из зоны комфорта и заботиться о своём благополучии самостоятельно, без родителей и сестёр под боком. Этап, отпечатавшийся в подсознании как тотальный разрыв устоявшихся привычек и толчок к переосмыслению себя. Несмотря на то, что Феликс филонил от учёбы, как только мог, он внутренне изменился до неузнаваемости.       По громкоговорителю объявляют отправление поезда через одну минуту. И, казалось, пора бы уже сидеть на своём забронированном двумя неделями ранее месте, разложив багажи по полочкам и воткнув в уши наушники. А он всё стоит на платформе, делая шаг к раздвижной двери вагона и два шага от неё.       Вокруг шеи будто затянули петлю, а к ногам приковали неподъёмные грузы.       Тонкие губы с выраженной ямочкой над верхней, острый подбородок, мудрые очи и бережливые руки — вот его якоря. Балласты, что не дают кораблю отплыть от пристани в тихой гавани, несмотря на приближающийся шторм.       «Я в самом деле потеряю его навсегда?» — проносится в ушах, мгновенно выталкивая солёные капли в уголки глаз.       Феликс уже не слышит ни сигнала отправления, ни шума двигателя, ни скрежета колёс о рельсы. Плюёт с высокой колокольни на всё, что кричит разум сквозь глухую стену, которую он вокруг себя возвёл. Он только что передумал шагать в бездонную пропасть, из которой уже не смог бы выбраться.       Парень застыл на том же месте, где и стоял, уронив в пол опустошённый взгляд. И, думается, поздно что-то решать.       Принять трудно, а смириться — невозможно.       Чанбин не мог сидеть на одном месте вечно: по крайней мире, жизнь — не фильм «Хатико». И, отнюдь не лелея фантазий о том, чтобы оказаться в каком-нибудь романтическом кино, он не строил никаких ожиданий, поднимая глаза с усыпанного скорбными каплями асфальта.       Но.       Из-за туч будто бы показался луч света, отблёскивающий ярко-розовым цветом худи. Мужчина поначалу даже усмехается: «Неужели он настолько въелся в память, что теперь мерещится?». Однако не проходит и пяти секунд, как он понимает — не мерещится.       Прямо напротив, отрезанный лишь разделяющими противоположные платформы рельсами, и вправду был он. Его невозможно было спутать ни с кем — он был всё таким же. Столь же мил, очарователен и обворожителен в своём уникальном роде, всё в том же розовом худи.       Из груди будто выкачали воздух, заставив резко выдохнуть облако пара в прохладный воздух, а уголки губ поползти наверх.       Чанбин ощутил каждой клеточкой тела, как подбирающаяся от пят до плеч дрожь охватывает его, завладевая всеми мышцами и окутывая цепями. Он оказался совершенно безоружен, наткнувшись на смотрящие прямо на него глаза напротив, как на две путеводные звезды. В груди зардело, как заевшая пластинка, имя, которое хотелось прокричать на весь мир. Со практически заново научился дышать и тут же разучился вновь. Желание утонуть в его объятиях, как в бездонном озере, стало идеей фикс.       Он здесь. Он не уехал. Остался.       У Феликса дрожат колени, а сумка падает с плеча вместе с сердцем, что уходит в пятки. Неужто мысль и вправду может быть материальна?       Он бросает всё: чемоданы, рюкзак, обиды. Бросает и срывается с места, устремляясь к ближайшему переходу между платформами. И Чанбин сломя голову несётся навстречу, не сводя глаз с лица, на котором метр за метром расцветает улыбка. С лица, на котором не хотелось видеть ничего, кроме абсолютного счастья.       Сбежав по лестнице в пустынный переход, Феликс перестаёт слышать что-либо, кроме собственного сердцебиения, сквозь которое доносится подрагивающий от волнения голос, что выкрикивает его имя. Всего лишь набор букв, но ощущающийся на устах, как симфония о вечном и нерушимом. И этот зов, несмотря ни на что, заставляет ускорить бег.       Всего мгновение — и расстояние между ними превратилось в ничто. Феликс едва не сбил старшего с ног, обхватив руками за шеей и ногами вокруг бёдер.       Крепкие руки сцепились за спиной, окутывая и поглощая, не оставляя ни доли сомнения — это судьба.        Теперь он знал наверняка, что может доверять. Что Чанбин не позволит ему упасть, прижмёт к себе, прошепчет на ухо что-то до боли в груди сладкое. И Со действительно поймал его, лишь слегка шатнувшись, и сам не заметил, как на его лице расцвета улыбка, за которой не было никаких «но».       Казалось, прямо внутри кто-то запустил целый ряд салютов, что, взрываясь, разжигали и раскрашивали всё пёстрыми огнями.       — Чанбин, — выдохнул Ли в шею старшего, полной грудью вдыхая запах, который так боялся забыть, — Чанбин…       — Феликс, — произнёс тот совершенно шёлково, — ты что, плачешь?       В ответ прозвучало лишь что-то, отдаленно напоминающее мяуканье.       Со беззвучно усмехается, оглаживая светловолосый затылок и плавным движением спускаясь к подбородку. Ли поднимает лицо с мужского плеча, встречаясь глазами со взглядом, пьяным без капли алкоголя. Очарованным им и только им, пленённый им.       Чанбина до одури манили губы, что накрыли его уста пылко и смело, стоило только опустить на них взор. Бабочки вырвались из своих коконов, заполоняя грудную клетку и щекоча пыльцой, вызывая асфиксию, от которой кружится голова. Влага на губах и кисло-сладкий привкус на языке стали формулой элемента, без которого жизнь теряла всякий смысл. Мужчина запускает руку в пшеничные локоны, пропуская их сквозь пальцы, и целует глубже, сплетая не то языки, не то души.       Массивная ладонь блуждает по спине юноши, снимая напряжение. А Феликс лишь сильнее обхватывает Со, чувствуя, как рядом с ним начинает дышать иначе. Из-под лопаток норовили вырасти крылья, когда кончики пальцев образовывали коннект с открытыми участками кожи, вычерчивали контуры одежды, бессовестно дразня.       Так хотелось, чтобы время приостановилось. Чтобы как можно дольше держать друг друга в объятиях, доказывая, что происходящее — не сон. Руки по сотому, тысячному кругу проходились от макушки до плеч и от плеч до талии, а губы оставляли частички тепла на скулах и переносице, час от часу плавя душу прикосновениями к подрагивающим от волнения, искусанным губам. Чанбин зарывается носом волосы за ухом младшего, чувствуя запах лаванды и его.       — Как ты меня нашел? — младший наклоняет голову на бок, подставляясь.       — Сердце подсказало.       — Или всё-таки Хёнджин?       — Или Хёнджин.       — Но это уже не важно, — прозвучало единовременно.

***

      Сумки с вещами летят в багажник, и Чанбин без задней мысли толкает Феликса на заднее сидение авто, захлопывая за собой дверь. Ли устраивается поудобней, вытянув ноги и оперевшись на обе руки, когда Со нетерпеливо нависает над ним, придерживая за талию одной рукой.       — Так сильно соскучился, что готов сделать это на публичном паркинге?       — Только не ври, что тебе такое не по душе, — ухмыляется мужчина, подхватив острый подбородок юноши двумя пальцами.       Картинки в голове заставляли всё внутри переворачиваться вверх дном, и блондин едва успевает глотать воздух, подаваясь навстречу чуть смазанному поцелую. Горячий язык скользит внутрь, как зажигалка, что тут же подпалила фитиль; когда тот догорит, держать себя в руках уж точно не получится. Блондин запускает руку под ворот чужой рубашки, огибая окат широких плеч и чувствуя распространяющиеся под пальцами мурашки на чужой коже.       Чанбин стискивает зубы на припухлых губах, оттягивая нижнюю и опуская.       — Ликс, — шепчет он около влажных уст, — останься со мной.       — Боже, — выдыхает младший, тут же припадая к выступающему адамову яблоку и ведя дорожку поцелуев от него до мочки уха. — Я не смогу без тебя больше.       Обе руки смыкаются за головой старшего, тут же подтянувшего Ли ближе к себе, придерживая меж лопаток. Его глаза казались и пылающим огнём, и тихой гаванью, бегая по стремительно алеющим щекам парня.       — Я твой, — распространяется по телу терпко-сладкий басистый тембр.       — И как всегда бесподобен.       Одно лёгкое движение, и Ли оказывается сверху, на бёдрах старшего, теперь будучи ближе и заставляя желать приблизиться ещё больше.       Со выдыхает напряженно-томное «блять», когда младший начинает елозить на его твердеющем паху, расстёгивая пуговицы рубашки одну за другой. Вдох обрывает требовательный поцелуй, отрываться от которого — самоубийство. Чанбин с особой резкостью звенит пряжкой чужого ремня, ослабляя его и пробираясь руками под ткань свободных брюк. Сжимает упругие ягодицы до того, что Феликс хрипловато скулит в поцелуй, прогибаясь в спине.       Всего минута — и губы розовеют от прилива крови, глаза плывут от возбуждения, а рубашка мужчины отлетает куда-то на спинку переднего сиденья. Чанбин запускает руки под розовое худи, скользя от подтянутого живота к груди, останавливаясь на пунцовых бусинах сосков. Младший запрокидывает голову на порывистом выдохе, и губы брюнета магнитом тянутся к лебединой шее, оставляя на неё явно не последний за сегодня след.       — Какой же ты… — Ли поднимает руки, способствуя тому, чтобы верх одежды был с него наконец снят. — Бин, я больше не могу терпеть.       — Ты говоришь это с таким непорочным видом, — по веснушчатым плечам рассыпается град поцелуев, заканчивающийся лёгким укусом на округлом выступе внешнего края ключицы.       Фитиль догорает до конца, и фейерверк внизу живота взрывается, когда Ли снова оказывается на сидении спиной, под мускулистым телом, во власти рук, что стягивают с него брюки вместе с бельём. Феликс ведёт ладонью вдоль подкачанного торса и тянется к ширинке чёрных джинсов, что держалась на честном слове от натяжения, и рывком расстёгивает её. Юркий язычок скользит по губам, что тут же сминаются рядами акульих зубов.       — Непорочный, говоришь?       Блондин слегка толкает возлюбленного в грудь, заставляя откинуться назад, облокотившись на закрытую дверцу. Приближается настолько, что воздух становится на них двоих один, и пробегает пальчиками от начала шеи до паха, точно по фортепиано, глядя в глаза так, что Чанбин уже не помнил ничего, кроме их пленяющего взора. Феликс невесомо касается лба мужчины, сцеловывая солоноватую каплю пота, и опускается между разведённых ног.       Чанбин сдаётся, как только блондин оттягивает резинку боксеров зубами, глядя на него снизу в ожидании поощрения. Он закусывает губу, с пристрастием наблюдая за действиями младшего. Что это, ежели не спусковой крючок?       Бархатные губы касаются разгорячённой головки члена, а дальше — туман и белые пятна перед глазами. Со сжимает пшеничные волосы на затылке, разомкнув рот в пока беззвучном стоне. Феликс делает всё сам: берёт по самые гланды, филигранно вычерчивая языком узоры и втягивая щёки под аккомпанемент бессовестно пошлого хлюпанья. Лишь слегка подаваясь бёдрами навстречу, Чанбин всё больше отдаётся. Слуху льстят раскатистые стоны и развязный шёпот на нижних октавах, когда губы младшего создают вакуум на верхних, особо чувствительных точках.       — Ха-ах, — проскулил брюнет, чувствуя приближение разрядки. — Ты давно хотел это сделать, не так ли?       Феликс вновь берёт до самого основания, поднимаясь медленно, следом обращая на верх развратно-грязный взор из-под светлых ресниц, затем открывая рот и высовывая язык, демонстрируя паутину смешавшейся с предэякулятом слюны. Он, казалось, не просто хотел этого — он готов был расплатиться за это жизнью, положив её в конвертике перед Чанбином и оставив сердечко вместо подписи в договоре о передаче в частную собственность.       У Чанбина сносит всё, что можно было снести.       Он взгромождает Ли на себя, тут же проникая в тесную до одури промежность, отчего сердце в груди замирает, подхваченное пламенем. Феликс пытается умостить оба колена на сиденье, оседлав массивные бёдра, и одной рукой опирается на запотевшее стекло. Другая ладонь оказывается на загривке шеи — Ли не так нужен был кислород, как прикосновения куда бы то ни было. Без этого, казалось, невозможно прожить и минуты.       — М-х, блять!       Пальцы сами собой сжимались на карамельной коже, впиваясь короткими ноготками, когда член внутри проникал достаточно глубоко под верным углом. Феликс сам задавал темп этой карусели, но слишком очевидно проигрывал в перетягивании контроля-каната. Власть над ним сосредоточена в одних единственных руках — и уж точно не его собственных.       Чанбин подмахивал бёдрами, скользя меж тугих стенок и заставляя кричать от наслаждения, когда всё тело по той же причине превратилось в вату. Пылкие ладони блуждают по нагой спине, изредка царапая и тут же принося в качестве извинений поцелуи по шее и плечам. Бледная кожа нежна, реагирует дрожью на каждое касание. Нет ни единого миллиметра на теле Феликса, которым Чанбин бы не овладел.       Ли прячет лицо в изгибе шеи старшего, стискивая зубы на выступающей трапециевидной мышце и без капли стыда прося большего. Теряя рассудок, когда руки Со сжимаются на ягодицах, только что звонко шлёпнув по ним. Изнывая до хрипоты, когда тело внутри достигает глубочайших точек.       Феликс готов был кончить, так и не коснувшись себя, когда мужчина поднял его за бёдра и поставил на колени лицом к окну пассажирского сиденья, пристроившись сзади и надавив на поясницу. Самого его не слушаясь, тело повинуется Чанбину беспрекословно, и Ли упирается руками в дверцу с чёрной обивкой, запрокидывая голову вслед за тем, как его тянут за волосы. Сладкоголосый стон вырывается из груди сам по себе, когда Со вновь врывается внутрь. Заполняет полностью, так, что места воздуху попросту не остаётся.       Мужчина кусает губы, мысленно воспевая в Феликсе всё: от мельчайшей родинки у лопатки до растрепавшихся волос, от ямочек внизу поясницы до хрупких запястий. Он пропитан его запахом, пленён им, чувствует его всем своим существом. Он привязан к нему красной нитью, что невозможно разорвать. Он всецело отдан ему, окончательно и безвозвратно.       — Я люблю тебя, — проговаривает Со младшему на ухо, опустив руку на напряженный до предела живот. — Очень, очень, очень люблю.       Чанбину более, чем достаточно звуков, что издает младший из-за него. Гортанных стонов, что высекают под рёбрами рельефы, жалобных всхлипов на грани сумасшествия, рваных вздохов на инертном движении вперёд и назад. Феликс извивается во все стороны, то падая на локти, то поднимаясь вновь, скользя маленькой ладонью по запотевшему стеклу авто, что ходит ходуном, точно в горной местности. Салон пропах ими: парфюмом Со, лавандовым шампунем Ли, потом, кожей, сексом.       — Твою мать, — скулит младший, прикрыв глаза в блаженстве, — Чанбин… Трахай меня, не останавливайся.       — И не собирался, пока у тебя ещё остаются силы на такие грязные слова.       Наказание в виде нескольких шлепков по ягодицам кажется высшей степенью награды и ничем иным. Феликс никогда не замечал за собой мазохистских наклонностей. Но Чанбин, должно быть, пришёл в его жизнь лишь с той целью, чтобы все демоны вырвались наружу и устроили балаган.       Пальцы Со исчезают в молочных волосах, оттягивая за них, и мужчина припадает губами к поблескивающей от пота коже задней части шеи, зажимая до непозволительно яркого покраснения.       — Чёрт, — прорычал мужчина, выходя из парня и разворачивая на себя, — иди сюда.       Феликс оказывается спиной на сиденье, ахая от резкой смены положения. Сильные руки подхватывают его под коленями, фактически сгибая парня пополам и подбрасывая возможность закинуть ноги на широкие плечи для удобства. Чанбин вновь толкается внутрь, насаживая хрупкое тело до упора. Ли свыкается с новыми ощущениями, опуская дрожащую руку на раскрасневшийся от прилившей крови член. Чанбин лишь подстёгивает, вдруг сменив быстрый темп резкими методичными толчками, каждый из которых вытрахивал из младшего последние крупицы связи с реальностью.       — Я скоро кончу, — горячо выдохнул младший на оголённую грудь.       — Давай, малыш.       Если бы глаза Ли не были закрыты, потерявшись в удовольствии, он бы заметил, как на лице брюнета расцвела самодовольная ухмылка, рассечённая скользнувшим по губам языком.       Широкая ладонь накрывает меньшую сверху, помогая младшему стимулировать себя дополнительно в такт движениям Чанбина, что чуть ускорились. Стянувшее нутро чувство медовой неги никак не уживалось с терпением, заставляя прорываться к оргазму из последних сил. Феликс в почти бессознательном состоянии утягивает возлюбленного в поцелуй, в котором Со позволяет себе раствориться, как сахар в кофе.       Ли не отстраняется даже тогда, когда всё тело содрогается в экстазе, и пальцы покрываются вязкими белыми каплями. Даже когда дыхание распирает, стоит Чанбину сжать его бёдра обеими руками, выдавливая из сладкого рта изнеможённый стон. Даже когда внутри разливается дурманящее тепло, что вскоре стекает по ягодицам на кожаную обивку.       Мужчина позволяет себе задержаться на ягодных губах, зная, что ему не хватит вечности, чтобы распробовать их. Отправляет руки в вольное плаванье по обожаемому до мигрени телу, дабы то не мёрзло ни на секунду. И останавливается на груди любовника, обнаружив учащённое сердцебиение, что слилось с его собственным.

***

      Чёрт знает, сколько времени они провели в нескольких километрах от города, с открытым капотом и откинутыми назад сиденьями, которым точно потребуется химчистка. Никто не считал минуты.       Зато Феликс считал, сколько раз он подумает о том, как любит Чанбина, и сбился со счёта.       А Чанбин вычислял, сколько дней своей жизни провёл без смысла в виде веснушчатого парня, разлёгшегося на его груди. И сбился со счёта.       — Ликс.       — М?       Феликсу понравилась вибрация, которую он ощутил, когда Со произнёс его имя.       Чанбин умилился поднятым на него шоколадным глазам, тут же беря младшего за руку с тыльной стороны и переплетая пальцы.       — Почему ты остался?       Брюнет любовался звёздным ковром над головой, пока младший слегка поёрзал, ища более удобную позу, и в конечном итоге перевернулся на живот, уставившись на Со.       — Разве ты не рад?       — Я не был так рад ничему в своей жизни.       — Тогда почему спрашиваешь?       — Интересно, что было в твоей голове, — мужчина прервался, повернув голову на Феликса и мягко опустив ладонь на велюровую кожу щеки, — пока мы пытались убедить себя, что сможем исключить друг друга из своих жизней.       Чанбин мягко усмехнулся, теперь понимая, насколько наивным было это суждение.       — Я не хотел уезжать, — прозвучало с грустью и ноткой незаконченности.       — Ты же не раз говорил, что скучаешь по Австралии.       — …Без тебя.       Глаза старшего распахнулись от взорвавшейся внутри смести удивления, приятного волнения и того, сколь бесподобно звучал низкий тембр Феликса, когда тот говорил серьёзно.       — Знаешь, — Ли нарушил внезапную паузу, повернувшись на бок и подперев голову локтем, — в Сиднее не нужно выезжать за город, чтобы увидеть звёзды ночью.       Чанбин мягко улыбнулся, невесомо касаясь чужих губ в форме бантика.       — Знаешь, — передразнил он, — мне не нужно поднимать глаз, чтобы видеть солнце круглосуточно, когда я с тобой.