Самые лучшие

      Кэйа как вообще себе придумывал: встретятся они с Дайнслейфом в чистом поле (и вокруг обязательно никаких настырных Дилюков с Джинн не будет), одуванчики у ног на ветру еще шевелятся, щекочут лодыжки. Сначала для правдоподобия сойдутся в недолгой схватке: меч к мечу – никакой крови! Нечего Альбериху еще больше себя травмировать, – сталь к стали, элементальная энергия к энергии... Какая там была магия у древних людей Каэнри’ах? Кэйа почти грустил, что редко слушал уроки о том, какой Каэнри’ах была раньше.       Так вот, сойдутся они с величественным и проклятым Дайнслейфом в равной схватке, поймут обязательно одновременно, что равные схватки могут длиться всю бренную бесконечность, побросают оружия... И заговорят не как враги, но давние друзья, которые всего лишь немного повздорили. Обсуждать будут гораздо дольше, чем сражались до: нужно успеть проговорить, что удивительно невероятного осталось за плечами павшей страны и народа, обозначить, каковы еще особенности у каэнрийцев имеются (потому что Кэйа знал только о симпатичной форме радужки), и вообще в итоге окажется, что ситуация не потребует от Альбериха четкого выбора – все решится само. И разойдутся мужчины с миром, пожелав друг другу здравия и процветания.       Конечно, Кэйа понимал, что так не будет. И что вышеупомянутый Дайнслейф его сильнее примерно во столько же раз, во сколько и старше. И что ситуация по сути – почти полностью безнадежна. И что козырь в рукаве был всего только один: Дайн души не чает в особях королевской крови...       Альберих мог сказать, что пытаться воскресить нацию из выжженого пепла, взрастить на костях подобие злокачественной опухоли в городе, который так любезно его приютил – не самая лучшая идея. В Мондштадте были и есть люди, которыми Кэйа дорожит, и, если учесть, что от человека в главе королевской стражи еще хоть что-то осталось – он сможет принять. Хотя бы как приказ, потому что понимания Кэйа никогда и ни от кого не ждал.       Поскольку время неумолимо шло, Альбериха стало раздражать даже клацанье стрелок на часах. Хотелось как можно больше ощутить воздуха в легких и потрогать свободу в руках – именно так всегда ощущалось нахождение в городе ветров и бардов.       Однако ни свободы, ни свежего воздуха Кэйа не смог отыскать на улице – даже известный на всем Тейвате мондштадский ветер не смог выдуть тревогу из головы одного рыцаря. Разрываясь между двумя одинаково важными сердцу делами: Дайнслейф и Дилюк, Альберих решил выбрать ничего из этого. Ведь так легче, пока не придется пожинать плоды собственных выборов, вот только... Это будут проблемы будущего его.              Джинн тоже была как на иголках, и постоянно маячивший перед глазами Дилюк уверенности сильно не прибавлял. Она понимала: винодел специально бродил в городе, в особенности рядом с Ордо Фавониус, чтобы ненароком натолкнуться на одного непутевого рыцаря. Но время заканчивалось, день постепенно приходил к концу, а вместе с ним и терпение Рагнвиндра. И чуть-чуть Гуннхильдр, если честно.       А у самого Дилюка уже руки чесались Кэйе хорошенько вмазать – больше для профилактики, чем из чистого желания ему как-то навредить или отомстить невесть за что. Мстить ведь и не хотелось – не было видно, за что. А вот поговорить – еще как, особенно с тем учетом, что они едва-едва научились говорить друг с другом.       Рагнвиндр все еще не понимал, как относится к тому злосчастному поцелую... А именно к тому факту, что даже капли внутреннего сопротивления в ответ на это действие ну никак не находилось. Это было странно, волнующе, умопомрачительно, чарующе, абсолютно точно внезапно и что-то даже как будто загорчило под конец. И непонятно, горечь ли горчила.       И только выписав примерно одиннадцатый круг около Ордо Фавониус, Дилюк понял, что горько не было совсем. Он злился, и причем очень сильно: на Кэйю, который сначала делает и только потом думает, но на себя больше всего. За нерасторопность и внезапное отсутствие дальновидности, которыми Рагнвиндр привык по жизни гордиться. Ведь отчего-то стойкость рыцарской закалки всегда трещала по швам, стоит этим самым рыцарям снова прочувствовать человеческие эмоции.       В детстве – да даже вплоть до того поцелуя, если честно – каждый оказанный Кэйей знак внимания воспринимался за должное. Как только мальчишка на винокурне прижился, перестал выглядеть одичавшим и как будто не от мира сего – юные Дилюк и Кэйа стали друзьями. Потом простой дружбы стало не хватать – стали лучшими друзьями. Чтобы однажды Аделинда, просто по воле случая обмолвившись, не обозвала их братьями. И дети – юность ветренная во плоти и крови – мигом запомнили и подхватили. Видимо, потому что на тот момент только статус братьев мог описать спектр эмоций, который они друг к другу испытывали.       Но сейчас – не детство. Мальчики давно стали мужчинами, сменив игры на политические поприща, а за поворотом их больше не ждал Крепус, чтобы направить и помочь. И сейчас – не юность, где хватало просто быть братьями.       Именно поэтому где-то между злостью и раздражением Дилюк отыскал тоску, которую в себе пытался давить годами, лишь бы та не драла сердце.       Так и что же теперь получается, умом повзрослевший наследник Рагнвиндров совсем не вырос? Позволит так просто продолжать себе и непутевому, совсем не одноглазому, как показала недавно открывшаяся тайна, рыцарю топтаться на пепелище из чувств, которое выжглось со смертью Крепуса? Дилюк мало знал отца искреннего, с по-настоящему нараспашку душой, потому что его чуть более осознанный возраст выпал на послесмертельное время собственной матери и чуткой жены отца, но он точно был уверен, что Крепус не этого желал своему сыну. Сыновьям. Он свято хотел, чтобы его мальчишки добивались высочайших высот во всем, за что брались, и смотреть на них страдающих и ничего не добившихся... Ему бы явно не понравилось.       Вот Дилюк и решил: они с Кэйей должны двигаться вперед, вместе, несмотря ни на что если не ради себя, то из уважения к их почившему отцу. Он ведь наверняка смотрит на них с небес и сетует на непутевых детей, право слово!              А дальше все было прям как в сопливых романах родом из Инадзумы: уплывший в далекие раздумья Кэйа совсем не заметил, как налетел на какого-то статного юношу, внезапно повернувшего за угол. Порвался было извиниться, да проглотил язык. Юноша – Дилюк – замер, откровенно пялясь на главную причину большей части его душевного неспокойствия, пока былая решимость разобраться во всем здесь и сейчас таяла на глазах словно крио слаймы в Натлане. То еще зрелище, на самом деле – сравниться может разве что пиро маг бездны под дождем.       – Ты придурок, – как гром среди ясного неба и без предшествующей молнии голос Рагнвиндра больно резанул по ушам, вынудил не искать спасения у земли под ногами, а уставиться на бледное лицо как на прокаженное.       – Что, прости?..       – Ты – придурок. Я как-то неясно выразился или ты не расслышал?       А потом Альберих засмеялся. Таким смехом, что у Дилюка все нутро запуталось в тугой узел – вот так смеются люди, у которых мириады грузиков с души слетели от успокоения. Примерно так же и ощущался Кэйа в тот злополучный вечер в таверне, раскрывая-нанизывая на спутанное веретено событий свои жемчужины-тайны. Невероятный.       – Это действительно все, что ты хочешь мне сказать?       – Нет. Я пойду с тобой говорить с Дайнслейфом.       – С чего ты вообще взял, что я собираюсь куда-то уходить?       – Ну не будешь же ты подвергать весь Мондштадт опасности. И свои тайны.       Единственный видимый глаз дернулся, что Кэйе пришлось его невдумчиво растереть. “Ладно, теперь Дилюк вырос. Придется мириться с тем, что он тоже умеет думать” – вопреки мыслям Альберих нервно усмехался, все выискивая, как он рассчитывал, незаметно пути отступления...       – Было очевидно, что я куда-то сбегу, да?       – Именно.       – Я хотел уйти сам. Мне так будет легче.       – Я знаю, – вздыхая от негодования, Дилюк скрестил руки на груди. – Пасть смертью храбрых – всегда легче. Этого тебе никто не простил бы.       – Да не собираюсь я умирать!       – Я знаю, – от того, с каким нажимом повторил эти слова, у Рагнвиндра скрипели зубы. – Но мы ничего не знаем наверняка. Поэтому лучше идти хотя бы с какой-то подмогой, чем без нее.       Противный такой Дилюк – говорит правильные вещи со снисходительностью, что хотелось не согласиться хотя бы из чистой вредности. Вот только, кажется, Кэйа совсем недавно пообещал себе не поддаваться глупостям...       – Вполне вероятно, что мы с ним будем говорить о том, что тебе не понравится, – уклончиво воспротивился Альберих, откровенно уходя в конфронтацию от безапелляционной уверенности Рагнвиндра.       – Я понимаю. И я к этому готов.       Вот, пожалуйста! И что у этого Дилюка в голове вместо мозгов, виноградный сок? Лучше бы уже было вино.       – Нет, Дилюк, ты не готов, – сквозь сцепленные зубы прошипел Кэйа, стискивая кулаки что есть силы. – Ты, видно, не понимаешь всей серьезности ситуации: мне буквально придется сделать выбор, существовать ли дальше целой нации, или лучше нет.       – Может быть не понимаю, признаю. Но до некоторого времени ты и пальцем не пошевельнул, чтобы я мог в действительности тебя понять.       Ох. Ох. Это он зря.       Вспыхивая так, что никакому пламенному мальчику из далекого детства не снилось, Альберих подорвался с места совсем вплотную к Дилюку, хватая его за грудки и потряхивая совсем как умалишенного кретина.       – Да чтобы в жизни я тебе что-нибудь еще рассказал! Ты! Ты идиот! Зачем ты говоришь такое, не поведя и глазом? Зачем заставляешь чувствовать... Вот это?       – Как будто я специально! – вслед за бывшим братом вспыхнул пламенем негодования и не озвученных обид Рагнвиндр, пытаясь отодрать одного крайне цепкого капитана кавалерии. – И что вообще это твое это?       Который и сам бы рад отодраться, да вот только кто ж вместо него сможет надрать зад Дилюку? Вот и Кэйа думал, что еще не носит Тейват такого смельчака.       – Это, Дилюк! – отпуская Рагнвиндра так же резво, как и за него хватался, Альберих отшатнулся на добрый шаг, без понятия, за что теперь браться: за взрывающееся вязким негодованием сердце или за потихоньку начинавшую все переваривать тяжеленную голову. – Не знаю, как ты там представлял свое грандиозное возвращение в Мондштадт, но, о чудо, мне плохо с него! Я ужасно злюсь на себя, обижаюсь на тебя и все наше вот это. Что вообще между нами, ты можешь мне внятно объяснить?       Затюканный бывшим братом, Дилюк хотел бы искренне позлиться еще хотя бы самую малость, но, видя всю палитру эмоций на его лице – от перепуга вплоть до полупрозрачного счастья, – Рагнвиндр присмирел. Задумался, кто они друг для друга прямо сейчас. Прикинул, что Кэйа чисто гипотетически хотел бы от него услышать... Ржавые шестерни обдумывания собственных чувств двигались с таким скрипом, что голова от этого натурально дымилась, если бы могла.       – А ты не понимаешь?.. – только и смог выдавить из себя Дилюк, глядя на Кэйю так внимательно, что у последнего мурашки по рукам-ногам забегали. – Я думал, это очевидно: обычно целуют того, кого лю-       – Нет! Молчи! – схватившись за дурную голову обеими руками, Альберих стал агрессивно качать ею же, будто пытаясь прогнать из себя отвратительное наваждение. – Не смей произносить!       Кэйа буквально был в ужасе: где такое видано, чтобы к брату, пусть и бывшему, было позволено чувствовать эмоцию на букву “л”?.. Пускай Дилюк что хочет делает с ним, станет ходить к Дайнслейфу с ним на пару хоть каждый день, но, упаси Барбатос, признается в чувствах! Ведь никто раньше не рассказывал маленьким детям, что подобное может быть нормальным.       За затянувшейся перепалкой не-братья совсем не заметили, как постепенно солнце опускалось ближе к небосводу, как тени во всем городе заострялись, прикрывая склоку от пытливых глаз мондштадцев, падких на слухи. И как за спиной Кэйи, рядом с тем углом здания, из-за которого он совсем недавно вышел, неяркими всполохами разрослась по пространству неизвестного происхождения элементальна энергия...