Самые лучшие

      Джинн все разглядывала резаную рану от запястья до локтя, аккуратно крутя руку Кэйи в своих. Разглядывала с милым усердием и тихо сетовала на недовольного Альбериха:       – Ее было бы неплохо зашить.       – Да какой зашить? – все не унимался он, очень хотя таки отнять пострадавшую конечность от внимательного магистра. Однако после первого же серьезного взгляда глаза в глаза капитан решился бросить всякие попытки вырваться – больно Джинн грозной может быть, если ее не слушаться. – Я схожу промою, и пройдет все.       Гуннхильдр очень громко цокнула, едва сдерживаясь от желания пристукнуть Кэйю. Все-то у него просто, все-то на нем заживает как на собаке. Вот бы до него однажды дошло, что вообще-то он не собака, и ресурсы организма однажды просто закончатся, если так просто их транжирить. Но это уже что-то совсем комедийно-фантастическое.       – Промыть во всяком случае надо. Иди, бедовый, и обязательно возвращайся. Будем зашивать и подпитывать элементальной энергией.       – Я и сам лечить умею.       – Хреново ты лечишь, – исчерпывающе заметила Джинн, поднимаясь с коленей и начиная раскопки в собственном рабочем столе в поисках аптечки. – Дойдешь хоть до рукомойника? Дилюк, ну-ка...       – Я сам, – Кэйа отмахнулся от Рагнвиндра, который только и успел, что неспешно дернуться в его сторону. Винодел хмыкнул и снова сложил руки крестом на груди, отступая.       Стоило Альбериху покинуть комнату, неловко сжимая пострадавшую руку другой, Джинн шумно вздохнула чуть ли не со свистом.       – Уж теперь-то я верю, что он мог что-то там натворить вчера, – вытаскивая-таки найденную аптечку, Гуннхильдр перебирала все, что могло бы понадобиться для зашивания: чистая хирургическая игла, перекись, бинты, свежая вата... Порезы у молодых рыцарей – не редкость, а магистр в свое время почти получила квалификацию врача, так что перештопала половину Ордо Фавониус, не успев стукнуть и год ее службы здесь. – Наговорил чего наверно, да?       Рагнвиндр поджал губы, чуть опустив голову. И подумал мрачно: “Да лучше б действительно наговорил”, но вслух так ничего и не произнес.       Джинн кисло и как будто немного виновато ему улыбнулась.       – Во всяком случае не переживай так сильно, он на самом деле очень дорожит тобой, – на лице магистра отразилась мягкая тень искреннего задора. Не такого, чтобы громко и всем в лицо, а более тихого, спокойного и равномерного. Таким взглядом смотрели на самых лучших друзей после того, как те совершат самую глупую глупость в своей жизни. – Ты ему, конечно, этого не рассказывай, но я уже давно обратила внимание, что он стал искать повод как можно чаще посещать мой кабинет. Видишь ли, твой глаз бога лежал в коробке во-он на той полке, и он все заглядывал в нее. Наверняка проверял, не потух ли. Если честно, я была близка к тому, чтобы просто отдать ему эту коробку, всяко ему нужнее.       Дилюк хмыкнул себе под нос, поворачивая голову в сторону двери. А в сердцах все вертелось, крутилось и булькало: мысли, чувства – все-все мешалось и грозилось навсегда остаться бессвязной кашей. Но они обязательно разберутся – не могли себе позволить не.       Вытерев едва проступивший пот со лба, Гуннхильдр принялась растирать переносицу – головные боли с недавних пор стали ее частыми спутницами. Особенно после того, как Дилюк вернулся в Мондштадт, принеся за своей возмужавшей спиной парочку проблем и несколько переживаний в лице встревоженного Кэйи. Но это все ладно: кто вообще мог задуматься, что за юным виноделом в приключениях увяжется некий Дайнслейф? И что все в целом обернется так... Чертовски сложно. Джинн – само воплощение абсолютной и безвозмездной защиты – очень жалела, что Альбериху сейчас едва ли можно хоть как-то помочь. Разве что безусловной поддержкой (которую принимать он будет с явной неохотой – с глубокого детства не любил признавать собственные слабости).       Легонько нахмурившись, магистр присела на стул под задумчивый взгляд Дилюка. Однако не озвученные искренности так и остались не озвученными, поскольку тихо шипящий от боли Кэйа вальяжной походкой вернулся в кабинет.       Рану обработали быстро и молча, а вот с самим процессом зашивания возникли вообще-то вполне предвиденные проблемы: порез все еще достаточно активно кровоточил, а края разошедшихся тканей были здорово обожжены – как сшивать? Не мертвое к мертвому же.       – Да я уже смирился, что останется шрам. Не хмурься так и берись за дело, – сказал с доброй улыбкой Альберих, перебирая пальцами целой руки небольшую льдинку. Та таяла неторопливо и опадала холодными каплями на пол.       С громким вздохом Джинн все-таки принялась штопать так, как получалось – аккуратными, но некрасивыми стежками. И лишь надежно перебинтовав чуть ли не всю руку по плечо марлей она успокоилась, отправляя что Кэйю на отдых в течение следующих трех дней начиная с сегодняшнего, что Дилюка – из своего кабинета в надежде, что со своими взаимоотношениями непутевые бывшие братья смогут разобраться как-нибудь сами. Потому что на нее, магистра, слишком внезапно свалились обязанности раненого капитана кавалерии.       Альберих... Банально не мог поднять глаза по направлению лица Рагнвиндра, и что уж в таком случае говорить о полноценном разборе полетов. Ну вот не получается у него жить без приключений, что ж теперь сделаешь? Оно почему-то всегда так было: стоит только буквально всему устаканиться – он обязательно, и не специально притом, что-то или скажет невпопад не тому, кому стоило бы, или сделает огромную глупость. Как будто чтобы нормально функционировать дальше его телу буквально необходимо было обилие стрессовых ситуаций. Противно становилось от простого понимания: он никогда не сможет позволить себе жить спокойно.       Пробубнив невнятную отмазку поспешного ретирования себе под нос, Кэйа почти успел скрыться за поворотом коридора... Благо, что Дилюк был хоть сколько-то расторопным: легонько одернул Альбериха за рукав здоровой руки и поторопился прочистить горло негромким кашлем.       И пока Кэйа мысленно молился всей известной семерке архонтов, отсчитывая секунды перед погибелью от стыда, винодел неуверенно протянул ему, притихшему, небольшой сверток.       – Ты забыл на винокурне свою верхнюю одежду, – терпеливо уточнил Дилюк, точно так же не находя в себе сил поднимать головы. Как-то враз все стало почти до постыдного неловким: уже вроде и повырастали давно, и причем оба, а стоят перед друг другом и краснеют с таким усердием, как не краснеют в их возрасте уже года четыре.       Альбериха чуть ли не тряхнуло от низости голоса Рагнвиндра: руки едва различимо дернулись, щеки – сразу в румяна, так что он шустро подобрал сверток с одеждой, улыбнулся послаще, взгляд – потомнее, и таки осмелился заглянуть бывшему брату в лицо.       – Спасибо, – и, развернувшись на носках, поспешно все-таки скрылся за поворотом...       “Обязательно разберемся” – все думал Дилюк.       Вздохнуть полной грудью Кэйа смог только в своей комнате в казармах, прижимая бумажный пакет к груди. Минутная передышка, хотя скорее даже секундная – голову опять понесло в направлении бесконечно плескающейся тревоги. Потому что сколько прошло времени с первой встречи с Дайнслейфом? Сегодня шли уже третьи сутки. А когда он обещал вернуться?..       Воистину, что беда не приходит одна: Дилюк весь такой из себя сильный, яркий, интересный – хоть сутками напролет изучай заново, находя новые грани и с улыбкой переоткрывай знакомые. И Дайнслейф – от стыда хотелось спрятаться в самые глубокие ямы и канавы Мондштадта, но – чистый интерес, не более! – хотелось с ним переговорить. Не отталкивать сразу, как там, на площади, а выслушать, взвешенно подумать без тяжести взглядов невольных зрителей. Как бы Альберих не хотел обратного, Каэнри’ах – все еще его полноправная родина, судьба которой легла полностью на его одни единственные плечи примерно со времен, когда родной отец самовольно решил скоропостижно скончаться. И это сейчас только выбор Кэйи – продолжать ли целой стране бренное существование, или все-таки поставить жирную точку в длинной и горестной истории. Еще и рука эта рассеченная...       Было сложно в сплетенном веретене неутешительных мыслей, где одна другой краше и трагичнее, вспомнить, что у Кэйи сейчас не только его плечи в запасе. Как минимум Джинн обещалась помочь, а как максимум она же ручалась за Дилюка и “я не знаю, что он со мной сделает, если я отпущу тебя самого решать свои проблемы”. Помощь от них обоих не была прям уж такой необходимой – ситуация все еще была хоть и в худо-бедном, но контроле, однако... Стоит ли оно того? Пытаться все делать самому, взваливать на себя непосильные ноши и потом страдать по кругу в сожалениях, что не получилось, хоть это и было вполне ожидаемо. А ситуация у Альбериха была такая, что прав на ошибку не было почти совсем. Просто потому, что он уже видел, насколько силен Дайнслейф, и так просто чуть более пятисот лет по земле люди не ходят, даже проклятые.       А еще почему-то именно сейчас очень не хотелось поступать во всей красе глупо и упрямо, прям как Кэйа и умел. Это ведь действительно сущая глупость: преподносить себя в жертву, которая никому не нужна. Кроме собственного и крайне глупого эго, безусловно. А капитан кавалерии не может быть глупым, верно? Ну, или просто не хочет таковым казаться.       Альберих тихо усмехнулся себе под нос, все рассуждая, чем себя занять на выпавший больничный: ненавязчиво искать встречи с Дилюком и может быть даже переговорить о случившемся, привести в порядок мысли перед днем икс или вообще все сразу?       С “Ну, я ждал Дилюка четыре года, теперь он меня подождет пару дней” в голове и беспечной улыбкой на лице Кэйа подумал, что сначала – подышать свежим воздухом, и только потом рассуждения о тяжелых материях.              – Что в детстве никогда не слушался, что сейчас даже прислушиваться не пытаешься, ну что за несносный ребенок.       – Я не ребенок, – привычка – терпеливостью отвечать на причитания подобного формата. Кэйа все гадал, откуда она у него, но теперь уж все встало на свои места. Рагнвиндр поставил все на свои места в его голове, вот только порядок тот, должно быть, самому только виноделу и был понятен. Альберих же в нем безбожно путался, ходил вечными кругами и никак не находил покоя. А вот как раз с привычкой все было просто – это была манера поведения самого Дилюка. А Кэйа всегда был очень внимательным и падким на детали. – Да и к тому же все еще придерживаюсь своего мнения. Мне не холодно, Аделинда, и от легкого мондштадтского ветерка не заболевают.       – Прям уж не заболевают. Ты себя видел? – Альберих мог поклясться, что горничная едва-едва удержалась от того, чтобы не схватиться рукой за его подбородок и поразглядывать лицо со всех сторон. – Под глазами синяки, взгляд замученный, исхудал как будто даже. Неужели в Ордо Фавониус такой зверский график? А мора, моры хоть достаточно?       Кэйа уже и не знал, как можно закатить глаза еще выше. Но как же все-таки обаятельна Аделинда: взгляд почти материнский, что даже он, мальчишка, не видевший матери ни разу, был уверен, что те смотрят на своих детей именно так; глаза – яркие-яркие, с беззлобным укором и равномерно плескающейся любовью. Как себе вообще могла позволить любовь быть такой спокойной?       – Все у меня хорошо и всего мне хватает, и нет, в Ордо Фавониус нормальные графики. Это просто я так усердно работаю.       – Охотно верю, – главная горничная явно ерничала – вон как искоса на него глядела. – Неужели у меня так и не получилось отучить тебя врать всем подряд?       До чего, оказывается, просто можно взять и выбить весь воздух из груди капитана кавалерии. И с какой же непринужденностью это удавалось делать самым близким людям. Вроде бы просто замечание, как от родителя к неуемному ребенку, а ком тут как тут уже встал поперек горла. Кэйа медленно сморгнул.       Чтобы в итоге так и не придумать, чего такого безопасного можно ответить. Но Альберих и сам виноват, чего уж греха таить: можно было и учесть, что наблюдавшая с глубокого детства за его взрослением Аделинда могла не хуже Дилюка отличать его правду от лжи. Интересно, что она сама все это время думала о ссоре бывших братьев?       – Выходит, что так, – Кэйа и сам удивился серьезности своего голоса и тона. Осекся почти сразу же, неловко и невольно улыбнувшись. – Лучше скажите, какие ветра занесли вас в сердце Мондштадта.       Горничная насупилась как-то совсем по-девичьи, лучисто и выразительно. Сжала руку в тонкий кулачок и совсем невесомо пристукнула капитана по плечу.       – Я в кои-то веки выбралась на рынок, – она потрясла увесистой корзинкой. – А что касается тебя, вруна... Ну, рассказывай, – и уставилась на него так, как будто действительно ожидала длинного и внушительного по объему рассказа.       Сам себе на удивление Альберих как умел искренне рассмеялся. Главная горничная Рассвета бесповоротно всего парой слов возвращала его в счастливое детство, с которым юному шпиону попрощаться пришлось слишком рано. Пора учиться забывать привычку врать хотя бы при ней.       – Как бы так выразиться... – Кэйа пригладил жидкий хвост на плече, губы поджал слегка, все стреляя взглядом в чистое небо. На улице было очень хорошо: свежесть и прохлада выдували из головы все-все постороннее. – Я все рассуждаю, правильное ли решение выбрал. Немного боязно поступить не так, ведь в любом из путей есть как хорошее, так и плохое. А может быть вообще не стоит так торопиться и быть таким категоричным?       Аделинда нахмурилась, приставила указательный палец к губам. Однако думала едва ли дольше нескольких секунд:       – Подбрось монетку, – о, эта девичья наивность и невинность.       – Не совсем разумно, как мне кажется, – улыбка Альбериха сделалась почти снисходительной.       – А ты подбрось.       Кэйа покачал головой, но монетку из карман таки достал. Вроде бы все просто: орел с переплетенным орнаментом моры на стороне – Мондштадт, решка со стороной номинала – Каэнри’ах. Улыбаясь абсурдности ситуации в лицо действительно подбросил – золото красиво сверкнуло пару раз в полете и послушно упало в раскрытую ладонь. Альберих аккуратно раскрыл руки, внутренне то ли радуясь, то ли сетуя, что скрыл перебинтованную руку за рукавом целой рубашки – Аделинда бы точно поинтересовалась еще и травмой.       Вот только выпала решка. Кэйа скривился, нос чуть дернулся в сомнениях и несогласии. А горничная все улыбалась ласково:       – Если судить по твоему лицу, ты все давно уже выбрал и где-то внутри уверен в своем решении. Не упрямься, позволь себе поверить в себя так же, как в тебя верю я.       Альберих зарделся весь, пряча руки в карманы. Позволить поверить? В принципе, можно и попытаться.