Шипы и короны.

По воле Господина.

      Когда человек стоит обездвиженным на одном месте и с закрытыми глазами, до ушей доходит смешение самых разных звуков. Колыхание зелёных листьев на дереве, то, как они бьются друг о друга, сплетаясь в изумрудном танце; потоки ветра, что ласкают кожу и заставляют её покрываться мурашками; порой даже ощутимо свечение ослепительного солнца, его проникновение сквозь кожу; или же букашки, которые снуют туда-сюда меж тонких травинок по земле. И человек начинает засыпать в своих мыслях под дуновение листьев и приятный для ушей шорох. Мысли постепенно покидают голову, а на душе поселяется долгожданное спокойствие.       Люди никогда не могли контролировать природу и введённые ею же правила. Будь то ливень, устрашающая гроза или же жестокий ветер, превращающийся в смертельный ураган. Человечеству остаётся лишь спрятаться как можно глубже в своих домах и читать предупреждения об опасности в газетах.       Природа. В ней заложено неоспоримое и совершенно точное правило: кто сильнее — тот выживет, а кто слабее — будет подчиняться. Если ты уже родился слабым, то будешь прислуживать сильным, хочешь того или нет. Тут скорее вывезет простое везение, случай, фортуна. По простой неудаче, находясь ещё в утробе матери, человек понимает, кем он будет. Да, он не осознаёт, но сердце чувствует весь яд прогнившего мира. При рождении ребёнок поддаётся правилам, законам и приказам своих господ, а его дрожащее сердце принимает всё, посылая в мозг сигналы: нормально и привычно.       Дети, независимо от своего статуса, всегда наблюдают только одну картину: страх, мучения, горечь и бесконечные слёзы, которые они видят, как только подходят к зеркалу. Хозяева или подчинённые. Никогда не было разницы в такой ситуации.       В этом мире никогда нельзя расслабляться и давать волю эмоциям. Если дашь слабину, значит, ты недостоин жизни. Если покажешь своё недовольство — исправят поркой или казнью.       Ребёнок, подходя к окну своего дома и глядя на улицу, всегда задаёт один и тот же вопрос:       — Почему они его бьют, мама?       — Потому что он плохо себя вёл, милый, — отвечает женщина лет тридцати, пронося в комнату стопку чистого глаженого белья и украдкой смотря на своё чадо.       — А что он сделал?       — Ослушался приказа. — Женщина положила стопку белья на одеяло и подошла к маленькому мальчику, положив руку ему на плечо.       Ярлык, который навесили тебе на шею при рождении, никогда и ни за что не пропадёт.       Жестокость, царящая здесь, убьёт в тебе человечность. Она разорвёт твоё сердце на куски, оставив после себя лишь кровавые ошмётки.       Люди делятся всего на два типа: хозяева и их рабы.       Хозяин имеет право на всё, особенно если он уже заработал себе репутацию и имеет власть над людьми, которые беспрекословно ему подчиняются. В основном это до того бездушные существа, которых сложно даже людьми назвать.       Крики. Плач. Душераздирающий вопль. Или же совершенно ослабевшее тело, которое лишается жизни тихо и мирно, безо всяких истерик. Таких, кстати, бывает мало.       Всё это, несомненно, знакомо пустому взгляду, направленному куда-то вдаль, за стекло автомобиля. Глаза следили за дорожками капель дождя, безостановочно одна за другой скатывающимися и падающими в пропасть.       Возможно ли всю жизнь без устали следить за мучениями людей, за убийством, за трупами, которые приходится вечно перешагивать, если хочешь выйти на улицу и просто прогуляться? Вот такой обычный поступок человека: просто прогуляться по улице и подышать свежим воздухом. Это всё не обходится без лицезрения одного и того же.       Кого-то это устраивает и даже очень.       Взгляд фокусируется и перемещается с маленькой капли дождя на очень интересную сцену за стеклом машины.       Паренёк лет семнадцати содрогался на земле и пытался… кричать? Он до такой степени кричал ранее, надрывался, что голос, наверное, не вернётся ещё несколько дней. Сорвал, бедненький.       Послышался ещё один хлёсткий удар. На ногах парня появился новый след от плётки, а алая кровь брызнула на землю рядом. Изо рта бедного парня послышалось невнятное мычание, словно он задыхался, но голова, видимо, злорадствовала, издевалась над ним, смеялась ему прямо в лицо, потому что сознания он потерять никак не мог.       Он рад бы прямо сейчас просто отключиться тут, а потом проснуться дома, в тёплой постели и смотреть в грустные глаза матери. А потом бесконечно извиняться перед всей семьёй за то, что не исполнил приказа хозяина. Сестра будет помогать ему, перевязывать раны, а мама — готовить еду. Отец будет сурово качать головой, но всё равно понимать горе своего сына. А маленький братик будет сидеть рядом с ним на кровати, жаться ближе, чтобы хоть как-то успокоить.       Нет.       Он не терял сознание. Никак не мог.       Перед тем, как его начали избивать, рубаху нагло разорвали на куски и бросили его на землю. Поэтому удары сейчас приходились по спине, пояснице и даже шее. Несколько раз успели попасть по лицу, из-за чего на скуле появилась огромная кровавая рана.       Мужчина, наблюдавший за всем этим за стеклом автомобиля, нахмурил брови и свёл их ещё больше.       — Господин Чон, — голос водителя разнёсся по салону автомобиля, но мужчина продолжал его игнорировать, поэтому водитель повторил: — Господин Чон.       — Что? — наконец отреагировал мужчина и повернул голову.       — Мы подъехали к дому господина Мин Юнги, как вы и просили.       — Замечательно, — он с кряхтением потянулся, как после сна, и уже было хотел последовать к дому давнего друга, как его снова остановил голос водителя.       — Господин Чон.       — Ну что, Идан? — протянул мужчина, опираясь обеими руками о дверцу машины, и слегка нагнулся, чтобы видеть лицо водителя.       — Вы не забыли, что я должен уехать прямо сейчас, чтобы навестить семью? — после этих слов он напрягся, потому что брови на лице его господина приподнялись, а лицо вопросительно исказилось. — Вы… вы, господин Чон, обещали на прошлой неделе меня отпустить.       — Сколько?       — Месяц, — Идан сглотнул, боясь последующей реакции мужчины.       — О, Боже, Идан, — потёр переносицу и посмотрел водителю в глаза, — тебе лишь бы съебаться от меня, да?       — Н-нет, о чём вы говорите?       — Ладно, — согласился он, — я сегодня добрый, поезжай, покорми детишек.       Лицо мужчины озарила какая-то странная, местами даже извращённая улыбка. И правда, таких преданных подчинённых он любил, уважал, но не позволял им расслабляться. Один неверный шаг, хоть один, и он лично перережет им глотки, чтобы своё место знали.       Сегодня у Чон Чонгука и правда хорошее настроение. Его не покидало предчувствие того, что именно сегодня случится что-то очень хорошее. Что-нибудь, что сможет обрадовать и усластить его.       Смотря на высокий чёрный резной забор, он усмехнулся. Мин Юнги любит такую роскошь. Хотя, как её не любить, когда ты имеешь власть над теми, кто такого никогда в своей жизни не постигнет?       Подошёл ближе и нажал на кнопку звонка. Через пару секунд ворота с тяжестью медленно отъехали, пропуская Чонгука внутрь огромного двора. Он пошёл ленивой походкой прямо к огромному пятиэтажному особняку, медленно передвигая ноги. Даже нет желания торопиться, что-то говорить, возмущаться, гонять подчинённых Юнги. Он сегодня в чудесном настроении, наверное, поэтому на лице его держалась лёгкая улыбка с приподнятым уголком губ.       Центральный двор был довольно обширным. На территории возвышалось несколько деревьев с огромными массивными кронами, а совсем рядом вдоль дорожек росли кустики с аккуратно постриженными листиками. Да, тут определённо знают толк в садоводстве. Это всё Мин, он умеет выбирать правильных людей.       Смотрит вдаль, за угол особняка и видит молодую женщину, держащую маленького сына на руках. Она играла с ним, тискала за розовенькие щёчки, гладила по голове, показывала самодельные игрушки, подавая их ему в руки. И она даже не обращала внимание на то, что под левым глазом у неё красуется огромный тёмный синяк.       Наверное, заслужила.       Но Чонгука это не волнует.       Поворачивает голову в другую сторону, слыша голоса и крики вдали. Он слышит, как плачут маленькие дети, хлюпая носом и пытаясь не мычать от влаги текущей из глаз, от комка в горле, который всё никак не уходил. Тут же стали слышны крики каких-то мужчин и женщин.       Может быть, заслужили тоже.       Проходит внутрь дома, где к нему подбегает маленькая хрупкая девушка.       — Господин Чон, что вам угодно для вашего величия? — чуть дрожащим голоском молвит она, не осмеливаясь поднять больших голубых глаз.       Природа выделила её. Вроде как из Японии, а глаза европейки. Неплохая девчушка в общем-то, она всегда нравилась Чонгуку, который иногда мог подтвердить, что она даже симпатичная местами, вот только храбрости не хватает посмотреть в глаза не своему хозяину. А такие, как она, упускают многое в своей жизни, например, безбашенный секс с кем-то статусом повыше. Может, даже с ним самим.       — Кику, отойди в сторону, ты не нужна сейчас, — небрежно отодвигает её в сторону рукой, разглядывая что-то вдали.       По одну сторону проходя стояли несколько женщин с опущенными вниз головами и с такими серьёзными лицами, будто на каторгу собрались. Чонгук хмыкает, понимая, что по сути так оно и есть, и подходит к одной из них.       — Он у себя?       — Конечно, господин Чон, — отвечает одна, до сих пор не поднимая взгляда, — он ждёт вас с самого утра.       — Прекрасно, — вытягивает каждую гласную, как и свои губы в милой улыбке. — Чего же вы такие хмурые? Разве не рады видеть столь редкого гостя в этом поместье?       Все молчали.       — Хуй с вами, — махнул рукой весельчак сегодняшнего дня и практически вприпрыжку последовал в первый кабинет.       Вообще в кабинете было тихо и довольно мирно. Брюнет наблюдал за задним двором, находившемся прямо за большим окном, около которого он стоял. Было так приятно смотреть на то, как какая-то семейная пара ссорилась, женщина вывешивала мокрое постельное бельё на крепко натянутые верёвки. Было приятно смотреть на то, как девочка лет одиннадцати выводила палкой что-то на асфальте, а потом ходила вокруг них, что-то приговаривая и представляла в своей голове классики.       Тут слышится лёгкий стук костяшек о дерево, напоминая Мину о том, что сегодня должен пожаловать гость. Разрушает всю идиллию, но что же поделать в таком случае. Юнги с тяжёлым вздохом поднимается с кресла, опираясь о деревянные ручки, и спокойным шагом двигается к двери, не торопясь распахнуть её.       — Здравствуй, мой милый старый друг, — Чонгук раскидывает руки в стороны, с насмешкой намекая на объятия.       — Совсем ебанулся? Или тараканы в твоей голове за черепушку покусали? — Мин пропускает того в комнату, немного отойдя в сторону.       — Так давно не видел меня, а уже язвишь, — цокает мужчина, всё же проходя внутрь кабинета.       Господин Мин приподнимает брови и прикрывает глаза, понимая, что тот слишком уж возбуждён сегодня. Тем более, он не слышал каких-либо криков на Кику и других подчинённых. Он не слышал, как что-то разбивается на первом этаже; как девушки и даже парни бегают от Чонгука. А это значит, что что-то произошло.       — Случилось чего?       Мин подходит к резному серванту и достаёт оттуда хрустальный графин среднего размера, в котором, было видно, уже достаточно выпито. Янтарная темноватая жидкость колыхалась внутри стеклянного сосуда, когда мужчина открывал его и подносил к стакану. Немного налив в стакан, Мин отпивает виски и быстрым движением руки с немым вопросом спрашивает Чона, налить ли ему тоже.       — Ну, наливай, раз предлагаешь, — махнул рукой Чонгук, расположившись в кресле напротив и закинув ноги на кожаный пуфик, стоявший рядом.       Приняв стакан с виски, Чон немного шевелит рукой, отчего жидкость в стакане омывает его стенки.       — Я чего пришёл-то, — начинает размышления расслабленным голосом. — Ты слышал о побеге двухсот подчинённых?       — Что прости?       — Прощаю, — слышится ехидный ответ от Чонгука, сделавшего первый глоток настоявшегося виски. Горло обдало жгучей жидкостью, отчего мужчина довольно прокряхтел, вытягивая ноги и откидываясь на спинку кресла.       Мин выгибает заостренную бровь, громко поставив стакан на столешницу.В горле встал ком после услышанной новости. Каким образом такое количество подчинённых могло сбежать? Только если…       — Думаю, мы придерживаемся одной догадки, дружище.       Чон отличался от других своей проницательностью и умением читать людей. Иногда Юнги казалось, что тот может прочитать мельком проскочившую мысль в голове человека. И даже сейчас, когда он успел подумать о причине побега, Чонгук это уловил.       — Ты думаешь, что хозяин поместья был не в состоянии проследить за происходящим в своём же доме?       — Извилины начинают шевелиться, это уже хорошо, — положив локоть на стол, Чонгук смерил сидевшего напротив взглядом исподлобья. — Его убили.       — С таким-то количеством человек под крылом он не мог позволить себе охрану? — ему не верилось. — Как с охраной кто-то мог пробраться к нему в покои?       — Кто-то очень юркий и с хорошей смекалкой.       Мин Юнги промолчал. В их-то время крестьяне были расходным материалом. Материалом, который ни на что не способен и который легко можно было променять на крестьян пополезнее. Никогда бы Мин не пришёл к мысли, что-то некто и из его подчинённых осмелится на побег и тем более убийство.       Честно, думать об этом даже не хотелось, и в его голову пришла идея, о которой он как раз хотел рассказать Чону.       — У меня тоже для тебя новость, — ловко допив остатки жидкости из стакана и поставив его на стол, Юнги поднялся с кресла. — Взглянешь?       — Неужели эта новость достойна моего взгляда? — игриво и с интересом спросил мужчина.       — Думаю, тебе стоит посмотреть.       — Уговорил, сукин сын.       Чон Чонгук хлопнул в ладоши, потерев их друг о друга, и вышел из кабинета вслед за другом. Подчинённые по-прежнему стояли в ряд, успев выровняться по одному звуку открывания двери. Мужчине было глубоко насрать на это, ведь сейчас будет сюрприз. Ну или, как сказал Юнги, новость, на которую будет интересно взглянуть.       Пройдя по круговой лестнице вниз и коридору следом, мысль сама приходила в голову. Это что-то явно интересное. Может, новая игрушка? Или даже несколько новых игрушек, которых Мин прибрал к себе, дабы знатно похихикать над ними.       — Дружище, да у тебя тут целый лабиринт, — подметил Чонгук, проводя рукой по стене.       — Мы пришли, — ответил тот, отправляя жест рукой охраннику.       Картина всё же впечатлила. В подвальной комнате, да за таким огромным замком, сидел юноша на стуле. Он был совершенно спокоен, не дёргался, не орал. Просто сидел, изучая пришедших в комнату.       — Я дал ему интересное число, — начал свой рассказ Господин Мин. — Он под номером тринадцать. Он заслужил это число за свой длинный язык.       В поверье число тринадцать считалось проклятым — его называли «числом висельника». В легендах это был знак обреченных, символ скорой и неминуемой смерти, который приносил несчастье любому, кто к нему прикоснется. Дать рабу такой номер означало признать его бракованным товаром, чья жизнь не стоит и ломаного гроша. Это было клеймо абсолютного позора, превращающее человека в живой символ неудачи, от которого другие старались держаться подальше.       — Да кому не насрать на твоё грёбаное число? — раздался хриплый голос. Заключённый поднял голову, тут же склоняя её на другой бок.       Наиболее отличительной чертой парнишки являлось отсутствие страха. И нет, он не пытался его скрывать, как и многие другие. Он его не скрывал, потому что страха не было. Складывалось ощущение, словно Тринадцатому было плевать как на правила, так и на своё нехорошее положение, а возможно и на скорую казнь тоже.       Его надменный взгляд раздражал. Узенькие брови были приподняты, а на смазливом личике отражалась чуть заметная улыбка. Чонгук бы даже назвал это «кривлянием, дабы повыёбываться». Это бесило не меньше, чем его разваленное на стуле тело.       — Господин Чон, — вновь заговорил юноша, — а можно называть вас просто Чонгук?       Чонгук ещё никогда не был в таком недоумении и злости одновременно перед крестьянами. Можно было бы назвать это негодованием? Хотя это мягко сказано. В этот момент ему хотелось достать лезвие и перерезать тому глотку. Вот только подчинённый не его собственность.       — Пасть прикрой, — всё, что он смог процедить ему в ответ.       — Заберёшь меня к себе, Чонгук-щи?       Даже перед лицом смерти Пак Чимину больше не было страшно. Тем более перед лицом Чон Чонгука, одного из самых влиятельных людей в стране. С его лицом хотелось сделать лишь одно — размозжить по земле, пока от него ничего не останется. До последнего кусочка.