Пион, влюбившийся в лотос

      С годами Цзинь Лин понял, что Цзян Чэн был единственной константой в его неспокойной жизни. И как бы очевидно ни звучало это открытие, Цзинь Лину действительно пришлось пройти долгий путь изменений, чтобы осознать, что было нечто, всегда остававшееся неизменным.       Воспоминания Цзинь Лина о детстве меркли со временем, как им и следовало, но Цзян Чэн с тех времён чётко запомнился ему высокой (он казался Цзинь Лину самым высоким человеком в мире из-за властно приподнятого подбородка) непоколебимой фигурой, способной выстоять и шторм, и бурю. Цзинь Лин знал, что его дядя любил порядок и строгость, однако намётанным детским глазом за ругательствами и оскалом он видел доброе любящее сердце. Цзинь Лин всегда знал, что дядя встанет на его сторону и обязательно защитит его от любой напасти, пусть любовь его порой разила, словно гром и молния. Зато Цзян Чэн не давал и секунды для сомнения в том, что он переживает за своего племянника.       Все в Юньмэне обязательно умели плавать — странно было не уметь, когда всё стояло на озёрах. Цзинь Лин был в Пристани Лотоса лишь гостем, пусть и задерживался достаточно, чтобы посчитать это место своим вторым домом. Он продолжал носить золотые одежды, но для всех они будто были фиолетовыми. Разумеется, никто не решился бы позвать молодого наследника Ланьлин Цзинь купаться в озере, чтобы не подвергнуть его опасности и не навлечь гнев главы ордена. А сам Цзинь Лин не позволил бы себя позвать, ибо ему было стыдно признаться, что он не умеет плавать. Дядя в ту пору был часто занят обязанностями главы, оставляя Цзинь Лина на попечение бесчисленных учителей, пытавшихся заставить его упражняться или читать. Цзинь Лин был справедливо недоволен подобным раскладом дел и решил взять всё в свои руки.       Сбежав от наставника (для надёжности убедив того, что пойдёт на кухню за водой), он решительно направился в сторону озёр, внимательно оглядываясь по сторонам, чтобы никому не попасться на глаза. Он старательно запомнил время, когда все будут заняты, чтобы не заметить его махинаций. Всё равно по большей части он никому, кроме своих дядь, и не был нужен, так что это не оказалось большой проблемой.       Оставив верхнюю одежду на пристани (аккуратно сложенной, как учил дядя), Цзинь Лин посчитал отличной идеей с той же пристани и прыгнуть в воду, чтобы не возвращаться обратно на берег. Дядя запрещал ему ходить на пристань без присмотра взрослых, потому что Цзинь Лин мог случайно упасть, но это не будет проблемой, если он научится плавать, верно? Может, тогда ему можно будет играть с остальными. Адепты Юньмэн Цзян по большей части были старше Цзинь Лина, что не мешало ему наблюдать за их тренировками и тихо завидовать, потому что у него пока что не было меча.       Стремительно спустившись, Цзинь Лин оказался в воде, держась за деревянный столб и оглядываясь вокруг. Он впервые оказался в дикой воде, неподвластной человеческим желаниям, и это было удивительное чувство. На руках тут же выступили мурашки от прохлады, что отличалось от времяпровождения в тёплой приятной ванной, и Цзинь Лин с интересом прислушался к себе, проведя рукой под водяной гладью, чтобы увидеть, как забавно его кожа искажается, будто тоже идёт волнами. Он попытался оттолкнуться от столба и удержаться на воде, но это было безуспешно — ноги мальчика стремились коснуться дна, привыкнув ходить по земле. Цзинь Лин нахмурился и упрямо попытался ещё несколько раз, пока не осознал, что не понимает, как себя вести. Пока он держался, вода не тянула его вниз, но руки уже устали, и Цзинь Лин хотел выбраться, однако пристань была слишком высоко. До берега тоже никак не добраться, потому что между столбами надо плыть, а Цзинь Лин так и не освоил этой науки. На помощь тоже позвать не получится — он сам убедился, что окажется в том месте, где его не найдут.       Расстроившись, мальчик обнял деревянный столб, прислонившись к нему щекой и шмыгнув носом. Тело подрагивало от холода, тишина пугала и хотелось есть. Цзинь Лину было обидно до жути, и он решил, что никогда больше не подойдёт ни к одному озеру в своей жизни, раз они не принимают его. Может, он всё-таки был чужим в этом месте.       В тот момент, когда мальчик уже готов был расплакаться от жалости к себе, сверху прозвучал до боли знакомый голос:       — Вот ты где.       Подняв голову, Цзинь Лин прищурился, смотря на нависшую над ним тень. Сердце забилось радостным галопом уже от одного звука родного голоса, однако мальчик просиял, когда обнаружил, что на пристани стоял его дядя, скрестивший руки на груди и недовольно нахмурившийся, что означало скорый выговор. Но сейчас Цзинь Лин был слишком счастлив, чтобы беспокоиться о неприятностях.       — Ты сбежал от учителя?       Цзинь Лин кивнул и снова шмыгнул носом. Цзян Чэн посмотрел на его посиневшие от холода губы и вздохнул, решив отложить воспитательную речь до лучших времён, когда убедится, что племянник не подхватит простуду, иначе не сносить Цзян Чэну головы. Цзинь Гуанъяо отыгрывал лояльность, но Цзян Чэна не покидало чувство, что он продолжает ходить по ужасно тонкому льду, и не хотелось бы узнать, что будет, когда тот треснет.       Присев на корточки, он протянул руку мальчику.       — Хватайся.       Цзинь Лин задумчиво посмотрел на раскрытую ладонь и завертел головой. Брови Цзян Чэна взметнулись вверх.       — Ты ещё и вздумал спорить? — спросил он, звуча спокойно, но в то же время разочарованно, как в том случае, когда Цзинь Лин отказывался есть овощи, и приходилось чуть ли не насильно кормить его с руки.       Цзинь Лин завертел головой ещё агрессивнее, и Цзян Чэн испугался, что мальчишка раскроит себе лоб, ударившись о столб, за который держался.       — Тогда что?       — Я не могу! — возмутился Цзинь Лин. — Руки болят, и я утону, если отпущу их!       Цзян Чэн вздохнул.       — Не утонешь, — попытался вразумить племянника он. — Я поймаю тебя раньше.       — Нет! Меня утянет на дно, и я не смогу подняться! Тут холодно и противно, я не чувствую пальцев ног, — принялся жаловаться мальчик, и Цзян Чэн закатил глаза. Весь в отца.       Заметив отсутствие реакции, Цзинь Лин решил, что никто не собирается помогать ему, и он остался один против непреодолимой стихии. Под тяжестью этого знания он начал плакать и готов был полноценно разрыдаться, сообщая миру о своём разочаровании, как вдруг услышал всплеск воды и почувствовал закачавшиеся волны, что заставило его открыть глаза. Его дядя спрыгнул в воду и сейчас без труда держался рядом с Цзинь Лином без помощи пристани.       — Если схватишься за меня, не утонешь, — резонно заметил он, и Цзинь Лин тут же воспользовался шансом, бросившись дяде на шею. Цзян Чэн без труда поймал его и строго велел не дёргаться, чтобы ко дну не пошли они оба. Цзинь Лин повиновался, спрятав лицо в изгибе шеи дяди. Он молчал до самого берега, мелко дрожа то ли от пережитого испуга, то ли от холода.       Выбравшись на сушу, Цзян Чэн не спешил выпускать из рук мальчика, намертво обхватившего его всеми конечностями. Продолжая придерживать его одной рукой, свободной подхватил одежду и направился в свои покои, чтобы высушить их обоих. К тому времени Цзинь Лин успокоился и лишь время от времени шмыгал носом — уже скорее от прохлады, чем из-за плача.       Поставив его на пол, Цзян Чэн вооружился полотенцем, присев на корточки и принявшись вытирать мальчика.       — И зачем ты отправился туда, если я столько раз напоминал тебе не делать этого? — риторически спросил он с интонацией, выражавшей глубокое разочарование. — Ты представляешь, что могло быть, если бы я тебя не нашёл? В следующий раз я за ногу подвешу тебя над озером как приманку для рыб. Не начинай плакать, ты сам виноват. — С этими словами сухим краем полотенца вытер выступившие слёзы.       Но Цзинь Лин расплакался вовсе не от ругани — дядя ещё был спокоен и даже нежен в выборе своих слов. Мальчика расстроила несправедливость происходящего.       — Я просто хотел научиться плавать, чтобы ходить на озеро вместе со всеми, но как я это сделаю, если мне нельзя в воду? Я вовсе не хотел теряться и тебя злить! — сказал он и принялся всхлипывать громче, сжимая кулаки и поджимая губы от нежелания показывать свою слабость.       Убрав полотенце с волос Цзинь Лина, Цзян Чэн посмотрел на его покрасневшее от рыданий лицо и припухшие глаза. Проникнувшись глубиной детской трагедии, вздохнул и отложил полотенце, после чего неожиданно притянул к себе и крепко обнял. Цзян Чэн редко выражал подобную ласку, чаще ограничиваясь лёгкими поглаживаниями по голове или по плечу, в большинстве случаев — хмыканьем и кивком. Поэтому Цзинь Лин удивился настолько, что даже икота почти прошла, когда большие и сильные руки дяди без труда закрыли его от большого злого мира, полного опасностей.       Цзян Чэн сделал пару вдохов и посчитал до пяти, собираясь с мыслями и вспоминая советы о том, как важно быть честным в выражении своих чувств с детьми, потому что те порой были неспособны понять его агрессивную заботу. Цзян Чэн пытался, пусть и получалось у него с переменным успехом. Больше всего он боялся провалиться и не показать Цзинь Лину, что тот любим и окружён заботой, даже если у Цзян Чэна не всегда есть время и силы её выражать. Порой лицо его маленького племянника настолько походило на лицо Цзян Яньли, что Цзян Чэну требовалось несколько минут на восстановление самообладания. Пару ошибок он уже допустил и повторять не собирался.       — Я не злюсь — я волнуюсь за тебя. Может, сейчас ты этого не поймёшь, но каждый раз, когда ты пропадаешь с моего поля зрения, мне страшно, что с тобой случится что-то, на что я не могу повлиять. Как сегодня. Именно поэтому я запретил тебе ходить на озеро, — тихо сказал он. Колени начали затекать, но Цзян Чэн не собирался позволить мелкому неудобству воспрепятствовать его единению с племянником. К сожалению, Цзинь Лин не слишком часто гостевал в Пристани Лотоса и задерживался на слишком короткий срок, по мнению Цзян Чэна, поэтому каждый момент, проведённый вместе, был дорог. Годы летели слишком быстро, и порой это осознание слишком больно било по Цзян Чэну.       Когда Цзинь Лина доставили в Юньмэн однажды, тот уже умел ходить, и Цзян Чэн осознал, что пропустил его первые шаги. Как и первое слово. И много тех самых незабываемых раз, что так и остались для него загадкой. Это заставляло Цзян Чэна усиленно сражаться за те первые разы, что он мог отвоевать: первый написанный иероглиф, первый увиденный вместе закат, первая прогулка на лодке, первая рыбалка и множество других событий, что могли показаться мелочами до того момента, пока ты не осознавал, что навсегда упустил их. Именно поэтому он во многом потакал Цзинь Лину, пусть и пытался быть строгим в своих ограничениях. И именно поэтому он старался быть честным и говорить в те моменты, когда хотелось всё бросить и уйти. Больше всего Цзян Чэн боялся, что Цзинь Лин будет чувствовать себя таким же одиноким и ненужным, как он сам когда-то. Это подталкивало Цзян Чэна быть лучшим человеком, чем тот, каким он являлся на самом деле, хотя бы в глазах одного этого ребёнка.       Пусть он выражался довольно скомкано и односложно, Цзинь Лин каким-то образом уловил весь спектр чувств, пронзавший его дядю. Пусть нижние одежды Цзян Чэна оставались насквозь мокрыми и холодными, его объятья были горячее, чем солнце, и Цзинь Лин в кольце надёжных рук чувствовал себя спокойно, как никогда. Он не помнил, как засыпал в руках Цзян Чэна, настаивавшего, что хочет держать своего племянника, даже если тот был уже великоват для такого, однако в глубине души Цзинь Лин знал, что эти объятья несут покой.       Когда мальчик начал изворачиваться, Цзян Чэн подумал, что он устал и хочет отстраниться, но Цзинь Лин лишь обвил его шею руками и прижался ещё ближе.       — Извини, — едва слышно пробормотал он. — Я не хотел пугать тебя. Я просто хотел научиться плавать.       Губы Цзян Чэна сами по себе приподнялись в неудержимой улыбке, а глаза обожгло. Вот и его первое самостоятельное извинение. Обычно Цзинь Лин, будучи сыном своего отца, тяжело мирился с надобностью просить прощение, предпочитая с надутыми губами принять любое наказание с ощущением собственной правоты, строя из себя великого мученика. Он даже не извинялся перед теми, кому задавал трёпку, если ему что-то не нравилось. Цзинь Гуанъяо списывал это на пагубное влияние Цзян Чэна, пусть и не говорил об этом открыто. Но мнение своё он мог засунуть куда подальше, а Цзян Чэн пока что был доволен своими методами воспитания. По крайней мере, он не делал из мальчика терпилу, внушая ему, что тот должен сносить все невзгоды, что несут ему судьба и люди. Отстаивать свои границы надо уметь, иначе люди сядут на шею и свесят ноги. Сестра явно не одобрила бы этот подход, зато Цзинь Цзысюань был бы согласен — вот тут его проявление характера оказалось как никогда кстати.       — Я тебя прощаю, — сказал Цзян Чэн. — Но в следующий раз, если ты захочешь научиться чему-то, сначала поговори об этом со мной. Откуда мне было знать, что тебе на самом деле хочется научиться плавать? Я не читаю мысли.       — Хорошо, — ответил Цзинь Лин и в этот раз выкрутился из рук дяди, чтобы протянуть ему мизинец. На приподнятые в немом вопросе брови старшего, он торопливо пояснил: — Сяо-шушу недавно сказал нам с А-Суном, что важно закреплять обещания, чтобы не забывать о них.       Будто это всё объясняло, он нетерпеливо выставил руку перед лицом Цзян Чэна. Теперь поняв намёк, тот обхватил малюсенький по сравнению с его собственным мизинцем, скрепляя обещание. Улыбка на лице Цзинь Лина не переставала напоминать ему о сестре, будто её призрак преследовал Цзян Чэна.       «Глава Цзян, понимаю, это может прозвучать неуважительно и даже жестоко с моей стороны, но Вам стоит перестать видеть в этом ребёнке тень его родителей. Дети обычно чувствуют, когда их не видят», — посоветовала однажды женщина, обучавшая Цзян Чэна уходу за ребёнком. Увидев, как потемнело его лицо, она тут же извинилась, однако он не впал в ярость и не стал метать предметы — лишь тяжело вздохнул и посмотрел в направлении двери, за которой спал Цзинь Лин.       Это было сложнее, чем казалось на первый взгляд, но Цзян Чэн пытался, как бы больно ни было оторвать образ сестры от единственного, что после неё осталось. Тем более, Цзинь Лин не унаследовал практически ничего из черт её характера, как казалось поначалу. Но улыбка… Стоило Цзян Чэну осознать, о ком она напоминает, как он сам не заметил, что на глаза навернулись слёзы.       Отметя непрошенные воспоминания, он потрепал Цзинь Лина по влажным волосам и поднялся на ноги, чтобы таки снять мокрую одежду, неприятно липнувшую к телу. Глаза Цзинь Лина тут же с любопытством метнулись к яркой розовой линии, рассекавшей грудь. Вокруг неё подобно брызгам были разбросаны шрамы поменьше. Он уже не пытался спрашивать об их происхождении, поняв, что излишнее любопытство порой приносило вред и явно портило настроение его дяди. Хотя мальчику было до смерти интересно, как будет ощущаться выпуклая блестящая кожа под пальцами. И он хотел знать, почему эта линия была такого цвета, а тонкие линии на нижнем даньтянь — белыми. Однако сяо-шушу учил быть терпеливым в некоторых вещах и не задавать лишних вопросов, если люди не хотели отвечать на них. Дядя никогда не говорил о своих шрамах, поэтому Цзинь Лин и не спрашивал, лишь молчаливо пожирал их взглядом.       Когда он подрос, дядя перестал раздеваться перед ним, будто начал стыдиться своего тела, и Цзинь Лин искренне не понимал этого, но не настаивал. Так и в этот раз он просто промолчал, вместо этого дождавшись, пока дядя сядет перед зеркалом и примется разбирать почти промокшие волосы, чтобы можно было помочь ему расплести косички, смотря, как после них пряди остаются волнистыми, падая на плечи. Со временем эта часть рутины тоже пропадёт, но именно в этот самый день Цзян Чэн стал для Цзинь Лина чем-то вроде героя — надёжного и стойкого. Цзинь Лин верил, что в любое время дня и ночи дядя защитит его от любой напасти и найдёт в любом месте по зову сердца, как и случилось на том озере.       К десяти годам Цзинь Лин начал считать себя слишком взрослым, чтобы обниматься и просить помощи. Он всё ещё восхищался своим дядей, но не собирался открыто говорить об этом, предпочитая характерно фыркать и отворачиваться, скрещивая руки на груди. Цзинь Лин был трудным ребёнком со сложным характером, как сетовали окружающие. Пусть его окружали опекой, но ему не хватало родительской ласки, и это было заметно, поэтому Цзян Чэн терпел многие его выходки и скандалы, проявляя то самое терпение, которое хотел привить ему отец. Лишь один раз он не удержал контроль и позволил себе вспылить, повысив голос на племянника действительно жёстко. Тогда Цзинь Лин устроил сцену из-за того, что Цзян Чэн не хотел идти собирать с ним семена лотоса. Это наложилось на великое количество бумажной работы, недосып, стресс от торговых переговоров с близлежащими городами, и терпение Цзян Чэна просто лопнуло, когда Цзинь Лин уже в двадцатый раз за день принялся сокрушаться из-за того, что Цзян Чэн «портил ему день».       — Сколько можно повторять: я не прохлаждаюсь, а занимаюсь важными делами, которые не терпят отлагательств. Если бы я мог их оставить, я бы так и сделал, — процедил он сквозь стиснутые зубы. Цзинь Лин, проигнорировав намёк, топнул ногой и встал в позу, что означало только одно — он собирался голосить. Цзян Чэн не выдержал. — Ты можешь оставить меня в покое, когда я прошу? Один раз, всего один раз я попросил дать мне поработать, и ты всё никак не можешь угомониться! Хватит отвлекать меня! Или мне стоит запереть тебя на остаток дня, чтобы ты успокоился?       Тогда ему казалось, что он выразился не слишком резко — в своё время Цзян Чэн слышал вещи и похуже. Однако Цзинь Лин уже привык к тому, что в Ланьлин Цзинь с него пылинки сдували, а Цзян Чэн — при всей своей строгости — обычно оставался довольно лояльным, поэтому столь резкая смена настроя оказалась для него настоящим шоком. Сначала глаза мальчика округлились, потом наполнились слезами, однако прежде, чем те успели упасть, знаменуя его поражение, он выбежал из кабинета Цзян Чэна, громко топоча ногами в направлении своей комнаты.       Цзян Чэну понадобилась пара минут, чтобы остыть и прийти к осознанию, что он повёл себя слишком жёстко даже по своим меркам, тем более, Цзинь Лин не сделал ничего, чтобы заслужить подобное отношение к себе — он повёл себя как любой мальчишка его возраста. Пусть по взрослении он и хотел казаться сильным и уверенным себе, Цзинь Лин всё ещё оставался довольно ранимым ребёнком, и неожиданный срыв самого близкого человека довольно сильно ударил по нему. Когда первоначальное раздражение осело, Цзян Чэн в полной мере понял, насколько он был неправ. Теперь ему было не до бумажной работы — он не мог думать ни о чём, кроме искреннего удивления и следом — разочарования в глазах Цзинь Лина. Громко вздохнув, Цзян Чэн со стуком устроил локти на столе и шлёпнул себя по лицу обеими ладонями, чувствуя, как стучит в висках от усталости и напряжения. Он же обещал себе, что сделает всё возможное, чтобы Цзинь Лин жил в комфорте душевном и материальном. И в итоге именно Цзян Чэн оказался тем, кто всё испортил. Как всегда, ничего нового. Аплодисменты. Угадайте, кто снова провалился?       Поднявшись из-за стола, он пошатнулся, когда мир внезапно помутнел перед глазами, но надо было ковать железо, пока горячо. Цзян Чэн знал, что Цзинь Лин будет в своей комнате. Подойдя к двери, он попытался её открыть, но та, ожидаемо, была заперта изнутри. Тогда Цзян Чэн постучался.       — Уходи! — крикнул Цзинь Лин, безошибочно угадав, кто пришёл к нему.       — Цзинь Лин, нам надо поговорить, — устало попросил Цзян Чэн, предчувствуя, что сделать это будет сложнее, чем сказать.       — Я не хочу говорить с тобой, уходи! — воспротивился мальчик. Судя по голосу, он плакал, и Цзян Чэн почувствовал себя ещё хуже. Он ненавидел быть причиной чужих слёз. — Я напишу письмо сяо-шушу и попрошу, чтобы меня забрали домой!       От этого сердце Цзян Чэна разбилось с глухим треском. Он делал всё возможное, чтобы Цзинь Лин считал и Юньмэн своим домом, однако своими же руками всё разрушил. Дышать стало трудно. Он не знал, что делать. Что бы сказала на его месте сестра? Она наверняка не попала бы в такую ситуацию, а Цзян Чэн никогда не был мягкосердечным или слишком тактильным человеком. С одной стороны твёрдость характера обеспечила ему авторитет среди тех, кто взирал на него свысока, считая зазнавшимся ребёнком, дорвавшимся до власти. А с другой стороны он выстроил стену между собой и последним близким человеком, что у него остался, пусть и старался ради его же блага.       Сделав пару вдохов, он попытался ещё раз:       — Цзинь Лин, пожалуйста…       — Нет! Уходи!       Цзян Чэн зажмурился так сильно, что перед закрытыми глазами заплясали круги. Это было даже больнее, чем удары меча.       — Я не хотел кричать на тебя. Просто в последнее время слишком всего навалилось на меня, и я не удержался. Я никогда не считал тебя надоедливым и всегда рад проводить с тобой время, просто бывают моменты, когда я ничего не могу с этим поделать. Я не только твой дядя, я ещё и глава ордена, вынужденный отвечать на множество вопросов.       За дверью была тишина. По крайней мере, Цзинь Лин не пытался прогнать его. Развернувшись, Цзян Чэн сполз по стене и сел на пол совершенно неподобающим образом, но сейчас он слишком устал, чтобы подумать об этом. Облизнув пересохшие губы (он не помнил, когда ел и пил в последний раз. Когда он вообще вставал из-за своего стола?), Цзян Чэн продолжил:       — Я не хотел обременять тебя этим, но рано или поздно ты столкнёшься с этим тоже, пусть я надеюсь, что не слишком рано. Быть главой ордена значит нести ответственность, и порой я сам не контролирую свою жизнь, как бы мне того ни хотелось. Ты не виноват в том, что хочешь провести со мной время, когда я занят. Мне жаль, что я накричал на тебя, — запнувшись, он снова провёл языком по губам и вдохнул. Это всегда давалось ему нелегко. — Я прошу прощения за то, как повёл себя. Я был неправ и не должен был кричать на тебя.       За дверью послышались тихие шаги: Цзинь Лин постарался незаметно приблизиться.       — Я не надоел тебе? — спросил он недоверчиво.       Цзян Чэн едва удержался от того, чтобы фыркнуть.       — Разумеется, нет. Как ты можешь мне надоесть, когда ради тебя я так усердно стараюсь? Если бы не ты, моя жизнь была бы ужасно скучной, — честно признался он, через силу выдавливая слова, напоминая себе о том, что с детьми было важно говорить прямо и честно. — Я всегда радуюсь, когда приходит очередь забрать тебя в Пристань Лотоса, потому что мои дни становятся ярче. Представляешь, как скучно сидеть за этими бумагами? Это как сидеть на уроке каллиграфии от рассвета до заката.       — Тогда почему ты не согласился пойти собирать лотосы? — глухо спросил Цзинь Лин, явно ещё обиженный.       — Потому что иногда нам приходится делать то, что надо, а не то, что хотелось бы. Ты поймёшь это, когда станешь старше, — терпеливо ответил Цзян Чэн.       Цзинь Лин сидел под дверью, спрятав лицо в коленях. Он всё ещё обижался на дядю, однако тот, похоже, действительно не злился. И он действительно никогда не ругался на Цзинь Лина всерьёз раньше, ограничиваясь привычными выговорами, всегда превращающимися в назидательные беседы. И он старался относиться к Цзинь Лину как к взрослому, что мальчик ценил, потому что невероятно желал казаться важнее и сильнее, чтобы его боялись обижать.       Пока он мучился с этой невыносимой моральной дилеммой, дядя совсем тихо добавил, будто для самого себя:       — Можешь не прощать меня, если я этого не заслуживаю, но, пожалуйста… не улетай в Ланьлин. Останься ещё немного.       Обычно дядя звучал строго и уверенно, поэтому и без того выбитый из колеи Цзинь Лин совсем растерялся от смешанного потока эмоций. Обычно он знал, что кто-то относился к нему хорошо, а кто-то — плохо. Но никогда первое не совмещалось со вторым. И он никогда не слышал дядю таким тихим и печальным. Цзинь Лин всегда считал, что его дядя способен найти ответы на все вопросы и решить все проблемы мира лёгким взмахом руки, поэтому не оказался готов такому потрясению. Будучи довольно мягким по отношению к близким ребёнком, он физически не смог удержать себя от того, чтобы открыть дверь, и через мгновение оказался у дяди на коленях, крепко обнимая. Цзян Чэн резко напрягся и расслабился, положив руку на спину мальчика принявшись медленно поглаживать. У самого глаза были на мокром месте. Он не заслужил столь понимающего ребёнка.       Оторвавшись, Цзинь Лин обхватил лицо дяди ладонями.       — Чем я могу помочь? Чтобы ты быстрее освободился от обязанностей, и мы пошли собирать лотосы, — поинтересовался он, заглядывая в глаза с плохо скрываемой надеждой. Сердце Цзян Чэна обливалось кровью.       — Подожди немного, пока я закончу, и мы пойдём вместе. Завтра утром, хорошо? — спросил он, и Цзинь Лин серьёзно кивнул, протянув мизинец. Вяло улыбнувшись, Цзян Чэн скрепил их обещание и перемирие.       Он оставался в комнате Цзинь Лина до ночи, гладя мальчика по волосам, пока тот не уснул, после чего закрылся в своём кабинете на целую ночь, чтобы утром встретить племянника и выполнить свою часть сделки. Пусть в глаза будто песка насыпали, а виски сдавливало стальными тисками, он ни на что не променял бы свой шанс провести время вместе. Оно и так беспощадно бежало слишком быстро.       Этот случай научил Цзинь Лина по-настоящему принимать извинения и прощать, отпуская ссоры, чтобы оставить место для светлых воспоминаний, вроде разделённых на двоих семян лотоса. Лишь с годами Цзинь Лин понял, скольким Цзян Чэн пожертвовал в тот момент, но даже отсутствие этого понимания в детстве не помешало ему осознать ценность поступка дяди. Тогда же он научился платить добром на добро и уважать чужие границы. Дядя не пытался наставлять его, боясь оттолкнуть от себя, но Цзинь Лин уже понял, что его сказанные в порывах раздражения слова не меняли той трепетной любви, с которой дядя к нему относился. Поэтому со временем Цзинь Лин научился легко игнорировать взрывные интонации и зреть в корень, что облегчило ему жизнь и сохранило Цзян Чэну нервы. С тех пор Цзинь Лин никогда не сомневался в том, что он нужен своему дяде, пусть они больше не говорили об этом так откровенно.       Однажды Цзинь Лин решил взять подаренную ему собаку в Пристань Лотоса. Из-за этого им пришлось добираться дольше, но когда дядя увидел Фею, его лицо возымело такое странное выражение, что Цзинь Лин забыл представить ему своего нового товарища и верного помощника. Фея, несмотря на свои габариты, была ещё щенком и стеснялась незнакомцев, держась хозяина, но почему-то к дяде она побежала без сомнений, виляя хвостом и нарезая круги, с любопытством осматривая и обнюхивая его, пока дядя не присел на корточки, чтобы протянуть ей руку.       — Привет, юный друг, — с улыбкой сказал Цзян Чэн, принявшись гладить и почёсывать собаку после того, как та сама подставила ему голову, шумно дыша в ладонь и от восторга высунув язык. — Как тебя зовут?       — Это Фея, — гордо сказал Цзинь Лин. — Она мой друг.       Подняв на него глаза, Цзян Чэн снова посмотрел на Фею и почесал её за ухом, отчего собака блаженно прикрыла глаза.       — Значит, вот как. Ну что же, береги моего племянника, он любит влезть в неприятности, — сказал он со смешком.       — Дядя! Это неправда! — возмутился Цзинь Лин, покраснев, будто собака могла осудить его. На это Цзян Чэн рассмеялся чуть громче. Цзинь Лин был искренне поражён, потому что его дядя был не из тех, кто часто улыбался. Он хмыкал, фыркал, усмехался и скалился, но совсем редко улыбался. И какая это была потеря! Всё его лицо будто просветлело, а глаза забавно согнулись полумесяцами. Цзинь Лин решил каждый раз брать с собой Фею, раз его дяде так нравилось играть с ней.       Обычно Цзинь Лин страдал от невозможности помочь Цзян Чэну, и чем старше он становился, тем навязчивее становилось это чувство. Цзинь Лин хотел почувствовать себя кем-то важным, как любой из его дядь, вершивших судьбы мира. Но сяо-шушу никогда не говорил о своих делах, а Цзян Чэн, пусть и был до предела честен во всём, взял это за правило, будто бы ограждал племянника от лишней ответственности, повторяя «не стоит», «не нужно» и «мне просто нужно немного времени, чтобы закончить».       Сначала Цзинь Лин мирился с этим, а потом начал злиться, потому что он не был глупым и не нуждался в столь трепетном покровительстве, как ему самому казалось. Поэтому он вознамерился доказать свою значимость любым доступным способом. И этим способом оказалась учёба. Как только Цзинь Лин получил меч (когда-то принадлежавший его отцу, по словам сяо-шушу), он бросил все силы на то, чтобы научиться с ним обращаться до следующего визита в Пристань Лотоса, чтобы поразить своего дядю. Это было куда интереснее, чем часовое изучение разных книг и свитков, уже сидевших у мальчика в печёнках. Но неожиданно для всех, занимавшихся его обучением, Цзинь Лин наотрез отказался учиться летать. Он хотел, чтобы дядя лично научил его этому, как он учил Цзинь Лина плавать. Это было прекрасным способом провести время вместе как можно дольше, потому что у Цзинь Лина не было сомнений в том, что дядя отложит свои дела ради такого события.       И он оказался более чем прав. Увидев золотой меч на поясе племянника, Цзян Чэн округлил глаза и с трудом выдавил из себя ухмылку, потрепав мальчика по волосам с поздравлением. Цзинь Лин увернулся от его руки, заявив, что он уже слишком взрослый для таких детских жестов — у него даже есть собственный меч! На это дядя покачал головой и фыркнул, с досадой соглашаясь, что да — Цзинь Лин уже почти мужчина. От гордости мальчик держал грудь колесом, а нос — высоко задранным к небу, после чего властно потребовал свой урок полёта на мече. Услышав эту просьбу, дядя удивился и озадачился тем, как же так вышло, что учителя Цзинь Лина не занялись этим раньше. На это мальчик насупился и заявил, что они все там глупые и не научат его как надо. Цзинь Лину уже доводилось видеть, как виртуозно Цзян Чэн летает на своём Саньду. Стоя на нём со скрещёнными на груди руками, дядя выглядел ещё более великим и могучим. Цзинь Лин тоже хотел быть таким.       Приняв возмущения за чистую монету, Цзян Чэн не стал отказываться от столь легитимного способа избавиться от обязанностей на некоторое время. Мать наверняка осудила бы его за прокрастинацию, но мысленно Цзян Чэн оправдался тем, что будет обучать её внука лично — это ли не приоритет. Расположившись в саду, племянник и дядя до самого вечера не расставались со своими мечами. Цзинь Лин тайно восхищался тем, как естественно его дядя выглядел с Саньду в руке. Меч мальчика же был слегка не по размеру ему, однако это не сбавляло градус упрямства, с которым Цзинь Лин стремился им овладеть. После множества провальных попыток Цзян Чэн объявил, что занятие на сегодня окончено, и они продолжат завтра, чем вызвал громкое возмущение со стороны племянника.       — Ты ничего не добьёшься сразу. В полёте важны концентрация и терпение, и пока ты не поймёшь этого, у тебя не получится. Дай себе отдохнуть и обдумать свой сегодняшний урок, — сказал Цзян Чэн. Цзинь Лин надулся ещё больше.       — У меня никогда не получится, да? Я просто неспособный, и поэтому ты не хочешь меня учить? Цзинь Чан сказал, что учителя просто заискивают передо мной, поэтому всегда хвалят, что бы я ни сделал, — сказал он, глубоко расстроенный и разочарованный, причём не понятно, в ком больше.       Цзян Чэн смерил мальчика долгим взглядом. Он постепенно подрастал, через пару лет уже станет юношей и будет ещё меньше полагаться на своего дядю. Возможно, когда-нибудь Цзян Чэн вовсе перестанет быть ему нужным. Подумав об этом, Цзян Чэн печально усмехнулся сам себе — ему не привыкать, что люди теряют к нему интерес. Поэтому он старался ухватить как можно больше моментов единения и напоминал себе, что пусть порой Цзинь Лин был склонен к излишнему драматизму, его чувства пока что не пропитал яд лжи и лицемерия. Он был искренен во всём, что говорил и делал. На самом деле, Цзян Чэн искренне поражался этому, учитывая окружение мальчика в Ланьлин Цзинь, но ценил эту честность, открывавшую ему детское сердце.       Именно поэтому вместо того, чтобы развернуться и уйти, как делала его мать, или разочарованно вздохнуть, как делал отец, Цзян Чэн опустился на корточки, отставив Саньду в сторону.       — Ты способный, иначе я просто не стал бы учить тебя. А этот Цзинь Чан… многие люди будут говорить тебе неприятные слова, потому что они тебе завидуют или ты им просто не нравишься. И они могут ранить тебя только в том случае, если ты им позволишь. Тебе решать, что для тебя правда, потому что они никогда не узнают о твоём истинном потенциале. Хочешь быть лучше — становись лучше, и тогда никто не посмеет назвать тебя неспособным. Помнишь девиз нашего ордена?       — Стремись к невозможному, — послушно ответил Цзинь Лин, у которого уже глаза были на мокром месте. Цзян Чэн всегда удивлялся этой его черте — Цзинь Гуанъяо упоминал, что Цзинь Лин либо катал истерики, либо молчаливо дулся. Он не был способен на тихие слёзы, однако Цзян Чэн видел их все.       Подняв руку, Цзян Чэн положил её на плечо племяннику, потому что тот не позволил бы погладить себя по голове.       — Вот и твой ответ. Не всё приходит сразу, но ты не должен останавливаться, если хочешь пройти этот путь, — сказал он с тихой гордостью, потому что Цзинь Лин был уже достаточно взрослым, чтобы слушать такие речи и понимать их, пусть и по-своему. Мальчик серьёзно кивнул, упрямо сжав меч в руке. — Сейчас ты помоешься, поужинаешь и подумаешь над своими ошибками, и завтра мы продолжим, пока у тебя не получится. Договорились?       Ещё раз кивнув, Цзинь Лин протянул дяде мизинец, который тот без сомнений принял. Пусть Цзинь Лин смутно понимал, каким терпением ему надо овладеть, но он подумал, что оно похоже на медитацию, где у него тоже были проблемы из-за неспособности долго сидеть на одном месте. Однако дядя серьёзно уделил внимание тому, чтобы научить Цзинь Лина концентрации, что совпало с уроками по стрельбе из лука. Обычно Цзинь Лин слишком торопился и всегда стрелял мимо, раздражённо цыкая и притопывая ногами. Стоя со скрещёнными на груди руками рядом, Цзян Чэн беспристрастно наблюдал за ним, периодически прерываясь на нотации.       — Ты не должен выпускать стрелу, пока не убедишься в том, что чувствуешь её направление от наконечника до самого оперения. Иначе она никогда не будет слушать тебя. Пока не сможешь поразить десять мишеней подряд, можешь даже не мечтать о полёте на мече, — сказал он, вызвав у племянника новую волну негодования. — Будешь целый день упрямиться и тратить моё время?       — Нет! Я справлюсь! Можешь идти и заниматься своими бумагами, я позову тебя, когда поражу все мишени, — сказал Цзинь Лин, не желая чувствовать давление. Дядя был для него авторитетом, но порой он был слишком внушающим, неосознанно вызывая у других комплекс неполноценности. Лишь со взрослением Цзинь Лин понял, что таким способом Цзян Чэн скрывал собственный страх показаться слабым и мягкотелым.       Услышав эту отмашку, Цзян Чэн выдохнул и опустил руки, протянув одну из них, чтобы Цзинь Лин дал ему лук. Меньше, чем через минуту, в центре каждой мишени торчало по стреле, и челюсть Цзинь Лина чуть не встретилась с травой, когда он понял, что в этот раз дядя даже не требовал абстрактного невозможного.       — На самом деле, твой отец был даже лучшим стрелком, чем я, — неожиданно для них обоих признался дядя. Глаза Цзинь Лина округлились, и он всем телом повернулся навстречу старшему, ловя каждое слово.       — Правда? — спросил с надеждой.       Уголок губ Цзян Чэна приподнялся.       — Правда — он был первым в соревнованиях. Никто не мог обойти его в стрельбе, — сказал он с ностальгией, звенящей в голосе. Цзинь Лин любил слушать о своих родителях, однако редко спрашивал, потому что дядя всегда выглядел грустным, когда говорил о них. Это ещё мальчик не помнил, как любое упоминание пары доводило Цзян Чэна до слёз при одном взгляде на их ребёнка, лишившегося возможности получить всю ту любовь, которой заслуживал. Это Цзинь Цзысюань сейчас должен был находиться на месте Цзян Чэна, наставляя сына упрёком и похвалой. Это Цзян Яньли должна была собирать его волосы и петь колыбельные. И как бы Цзян Чэн ни старался заполнить эти пробелы, он просто не мог стать ими. Никогда.       Цзинь Лин просиял от гордости и тут же потребовал свой лук обратно, вознамерившись справиться с заданием. Он прогнал Цзян Чэна, чтобы тот не мешал совершенствоваться, и взялся за дело так усердно, что пропустил обед и даже не заметил этого, позволив усталости подкосить себя лишь после того, как все десять мишеней были пронзены точно в центре. Пальцы Цзинь Лина к тому времени покраснели и распухли, покрывшись мозолями. Когда он позвал дядю, чтобы похвастаться своими успехами, тот был искренне поражён, что мальчик сумел справиться меньше, чем за день. Упрямства у него действительно было в достатке, и Цзян Чэн даже не знал, кого благодарить за это. По его мнению, это пришло от бабушки Цзинь Лина, той, что заставляла Цзян Чэна тренироваться до седьмого пота, пока каждая его стойка не была идеальной.       Заметив состояние пальцев племянника, следом за похвалой Цзян Чэн принялся отчитывать того за самовредительство и отвёл в свою комнату, чтобы нанести мазь. Никакой стрельбы до тех пор, пока не заживёт. И пусть боль была раздражающая и настойчивая, ничто не могло погасить пламя триумфа, пылающее в груди мальчика, довольного собой. С тех пор стрельба стала его способом медитации. Она напоминала об отце, и когда Цзинь Лину надо было отвлечься от проблем, он брался за лук и шёл на тренировочную площадку, очищая сознание, будто с каждой выпущенной стрелой высвобождал накопившийся негатив. А вскоре после поражения десяти мишеней он действительно смог подняться в воздух на мече, пусть шатко и неуверенно. Цзян Чэн тут же оказался рядом, чтобы придержать мальчика за руки не позволить упасть. Мать осудила бы его за это, заявив, что ребёнок должен набить десяток шишек для того, чтобы закрепить своё знание, но Цзян Чэну было глубоко плевать в этот самый момент. В качестве похвалы после окончания урока он взял Цзинь Лина с собой и на Саньду взмыл в небо, сверху вниз смотря на Пристань Лотоса, уже не лежавшую в руинах. Паутина улочек постепенно разрасталась, и по ней то и дело сновали туда-сюда люди, даря ощущение жизни. Смотря на результат своих стараний, Цзян Чэн чувствовал неприкрытую гордость, которой не мог ни с кем поделиться. Держащийся за его одежды Цзинь Лин раскрыл рот от восторга и звонко рассмеялся.       — Озёра кажутся такими маленькими отсюда! — сказал он, перекрикивая ветер. — Когда-нибудь я тоже буду подниматься так же высоко, как и ты. Мы сможем смотреть на них вместе!       Не отрывая глаз от пейзажа, Цзян Чэн согласился и удивился, когда его нетерпеливо ткнули в бок. Цзинь Лин протягивал мизинец. Пусть он взрослел слишком быстро, хоть что-то ещё осталось неизменным.       Со взрослением к Цзинь Лину пришёл и интерес к противоположному полу. Пусть он не слишком сближался со своими одногодками, это не мешало ему замечать, что та или иная девочка ему нравится, а другая кажется непривлекательной. Ему не с кем было обсудить это, а с дядями говорить на столь трепетные темы мальчик, постепенно превращающийся в юношу, смущался, поэтому сердечные переживания он хранил глубоко в себе, но внимательно присматривался к окружению, уже вооружённый новым знанием и новым способом мысли. Сначала непривычные чувства заставляли его зажиматься в себе, отгораживаясь от непрошенных эмоций, но постепенно Цзинь Лин сжился с ними и понял, что симпатии к людям не несут в себе ничего особенного. Сяо-шушу и его жена жили в полной гармонии, как и дядя — без жены. Последнее дико заинтересовало Цзинь Лина, так как он слышал, что многие его шисюны любили обсуждать девушек и проявляли к ним огромный интерес, пока от Цзян Чэна Цзинь Лин не помнил ничего подобного.       — Почему у тебя нет жены? У сяо-шушу она есть, — спросил Цзинь Лин однажды.       Цзян Чэн по привычке оскалился и одёрнул себя, вспомнив, что перед ним не деловой партнёр, стремящийся предложить «очень выгодный для обеих сторон брак», а лишь племянник, которому наверняка гормоны в голову ударили.       Прочитав мантру о честном выражении своих чувств, Цзян Чэн сделал глубокий вдох и ответил, не отрывая взгляда от письма:       — Не испытываю интереса.       Цзинь Лин тут же встрепенулся. Он ожидал длинной лекции о важности выбора партнёра на пути совершенствования — а получил лишь три слова! Он справедливо пылал негодованием.       — Это почему? — спросил нетерпеливо.       — Не все люди желают иметь партнёра рядом с собой, — ответил дядя, звуча так, будто Цзинь Лин спросил нечто невероятно глупое. — Видишь, сколько у меня дел. Думаешь, у меня есть время на то, чтобы искать себе жену?       — Но ты не хочешь этого делать! Я видел, как ты отвечал на письма, — продолжил гнуть своё Цзинь Лин. Иногда Цзян Чэна раздражала его излишняя проницательность. Вот и пагубное влияние Цзинь Гуанъяо.       — Не хочу. Я доволен тем, как живу сейчас.       — Разве тебе не одиноко? — с искренним любопытством спросил Цзинь Лин, ненамеренно ударив по самому больному.       — У меня есть ты, Фея, ученики, люди Юньмэна. С вами всеми мне определённо хватает забот, — резонно парировал Цзян Чэн.       Цзинь Лин надулся.       — Странный ты, дядя.       — Как скажешь.       На этом разговор был закончен. Получив свои ответы, пусть и неудовлетворительные, Цзинь Лин перестал цепляться к своему дяде, к великому облегчению последнего. Но в голове он удерживал мысль о том, что не все хотят себе партнёра. Покрутив её некоторое время, пришёл к выводу, что и он сам не слишком заинтересован в том, чтобы гулять с кем-то за ручку и нюхать цветочки. Цзинь Лина больше интересовала ночная охота. Он много слышал о заклинателях, сражающихся со злом под луной. Его дядя тоже так делал, как и сяо-шушу. Поэтому Цзинь Лин тоже мечтал достигнуть их уровня, усердно тренируясь с мечом и луком, чтобы быть лучшим не только в соревнованиях, но и в принципе. Чтобы все знали, что он серьёзен в своих намерениях.       Первой ночной охоты ему пришлось ждать, по ощущениям, вечность. Цзинь Лину скоро должно было исполниться пятнадцать, и дядя вдруг заявил, что берёт его с собой на гору Дафань. Цзинь Лин не знал, что до этого Цзян Чэн у него за спиной до кровавой слюны спорил с Цзинь Гуанъяо из-за права повести племянника на первую ночную охоту. Ляньфан-цзунь явно не шибко интересовался боевыми успехами Цзинь Лина, довольствуясь тем, что тот себя хорошо ведёт и не влезает в драки, а Цзян Чэн хотел оставить на своём счету ещё один важный первый раз, убедившись, что для Цзинь Лина эта ночная охота обернётся успехом. Он денно и нощно продумывал план и лично осматривал местность, после чего временно прогнал других заклинателей, чтобы не путались под ногами. Цзинь Лин, услышав приглашение, чуть из кожи не выпрыгнул от восторга, пусть и постарался придать себе максимально важный вид, будто это он делал одолжение дяде, а не наоборот. Маленький павлин. Тогда он ещё не знал, что с этой ночной охоты жизнь их перевернётся с ног на голову, а события будут сменяться одно за другим в стремительном потоке времени.       С возвращением Вэй Усяня (пусть тогда Цзинь Лин ещё не знал, что это он), всё пошло под откос. Ночная охота закончилась для Цзинь Лина сокрушительным провалом, поэтому он решил дать себе второй шанс, чтобы окупить разочарование дяди. Тот же будто стал одержим этим безумным обрезанным рукавом, всё испортившим на горе Дафань. Цзинь Лин искренне не понимал этого внезапного интереса, и в неведении ему предстояло оставаться ещё долгое время. Потом вспоминая о том, как он своими руками высвободил Вэй Усяня и дал ему сбежать от своего дяди, Цзинь Лин желал разбить голову о стену от стыда. Он жалел о том, что сам не отрубил тому пару конечностей. Ещё и позволил поучать себя! «Спасибо» и «прости». Будто ему были неведомы эти два слова! А Вэй Усянь разбрасывался ими так, будто они могли хоть что-то исправить и вернуть навсегда утраченные жизни. Цзинь Лин был возмущён собственной недальновидностью и наглостью Вэй Усяня до глубины души. Зато теперь резко стала понятна столь внезапно проявившаяся одержимость дяди. Цзинь Лин бы тоже бросил все силы на то, чтобы сжить Вэй Усяня со свету.       Всё продолжало катиться, и к пятнадцати годам жизнь Цзинь Лина перевернулась так, будто восток и запад резко поменялись местами. Тот, кому он всецело доверял свои самые сокровенные чувства, оказался предателем. Тот, кого он всей душой ненавидел, оказался жертвой обстоятельств. Убийца его отца оказался его же защитником. Цзинь Лин запутался в своих чувствах, будто снова оказался ребёнком, прыгнувшим в воду без умения плавать. Чувства переполняли его, однако он не мог дать им выход, потому что не знал, куда и как это сделать должным образом в такой ситуации.       Именно дядя стал тем, кто забрал его с лодки, когда Цзинь Лина обвинили в эгоцентричности из-за того, что он посмел не простить Призрачному Генералу убийство отца после того, как тот защитил их от волны мертвецов. Тогда плечи Цзинь Лина сотрясались в рыданиях, и он не мог остановиться, пусть ему было стыдно до гробовой доски. Он даже не стал скидывать руку дяди, приобнявшего его за плечи в попытке утешить и показать, что Цзинь Лин не один. Легче не стало, но руки дяди были такими же горячими и сильными, какими Цзинь Лин их запомнил с детства. Они ассоциировались с безопасностью. Пока дядя оставался рядом, он сделает всё, чтобы защитить Цзинь Лина. И Цзинь Лин в тот момент ценил это, как никто другой, особенно после того, как юноши из Гусу Лань — ордена, пропагандировавшего непредвзятость, — осудили его за вполне обоснованный гнев. Лишь Цзян Чэн оставался на его стороне, только ему Цзинь Лин мог доверить все свои переживания. Он осознал, что несправедливо отдалился от дяди, считая того сначала слишком строгим и скучным, потом — безумцем. Всё это время лишь Цзян Чэн искренне желал Цзинь Лину всего наилучшего. А Цзинь Лин, избалованный заботой, принимал это как данность.       После второй осады Луаньцзан юноша переосмыслил свои взгляды. Впервые за годы он сам обнял своего дядю, вжавшись в его грудь с невероятной силой и пробормотал влажное: «Спасибо». Пусть Цзинь Лин сказал лишь одно слово, но дядя каким-то образом понял (он всегда понимал) всю его значимость и погладил племянника по спине, напомнив, что он всегда рядом. Даже когда Цзян Чэн потом повернулся к другим заклинателям со своим характерным воинственным оскалом, Цзинь Лин помнил, что именно для него предназначены горячие объятья и тёплые, как рассвет, улыбки. И ни для кого больше. Ему нравилась эта мысль, пусть с годами она расцвела во что-то более скандальное.       Тем сильнее по Цзинь Лину ударил момент, когда из всех людей именно его дядя оказался абсолютно разбит морально и тяжело ранен — физически. В Цзян Чэне Цзинь Лин привык видеть героя, кого-то вечного и стойкого, и поэтому инстинктивно продолжал цепляться за этот образ до последнего, пока тот не посыпался осколками с первыми пролитыми слезами. Цзян Чэн старался не демонстрировать своих слабостей на людях, но в тот момент в храме Гуаньинь на него навалилось столько осознаний, что он нигде не смог бы от них спрятаться — и вот он сидел на холодном полу, заходясь в рыданиях, преданный человеком, которого когда-то считал своим самым близким союзником.       Сердце Цзинь Лина рассыпалось на тысячи осколков, пока осколки воспоминаний из детства собрались в единую картину: длинный шрам от ключицы до талии, шрамы поменьше напротив нижнего даньтянь. Там, где находилось золотое ядро. Цзян Чэн подсознательно подозревал, что получил их не во время своих пыток, ибо те были слишком аккуратными (по-медицински точными), но не позволял себе принять тот факт, что жил в обмане больше полутора десятка лет. Пока его не ткнули в этот факт носом, как котёнка. Теперь для всех Цзян Чэн был не просто виноват — он снова оказался вспыльчивым неблагодарным отбросом, не умеющим думать головой. Из-за его ошибок Вэй Усянь свернул на тёмную дорожку, из-за его ошибки умерли родители Цзинь Лина, из-за его ошибки умер сам Вэй Усянь. Цзян Чэн ничего в своей жизни не сделал правильно и лишь поддерживал иллюзию абсолютного контроля, за которой скрывалось желание защитить себя от чужого упрёка. И даже этого он не смог, выглядя абсолютно жалким на глазах у тех, перед кем меньше всего хотел это демонстрировать.       Цзинь Лин был готов сделать что угодно, чтобы это прекратилось. Он не хотел, чтобы его дядя показывал свою боль тем, перед кем не желал этого делать. Он сам наверняка был лишним зрителем во всём этом спектакле, но почему-то судьба невзлюбила Цзян Чэна, и её карательный кнут настиг его даже спустя десяток лет. Однако, по мнению Цзинь Лина, всё это было абсолютно несправедливо. Он хотел хоть как-то утешить своего дядю, ведь тот был тем, кто утешал его всё детство и юность. Цзинь Лин хотел сказать, что плакать не стыдно, ведь именно этому дядя научил его тоже. Однако Цзян Чэн оттолкнул Цзинь Лина, чуть не заставив того распластаться на полу. Юноша был шокирован, потому что до этого к нему не применяли никакого рукоприкладства — оттягивание уха была самой болезненной вещью за всю его жизнь. Однако он был лишь удивлён и не более. Ему было не десять лет, и он прекрасно понимал, что в стремлении спрятать свои самые уязвимые стороны люди делают глупые поступки. Как он кричал Цзян Чэну уходить, когда больше всего хотел, чтобы тот остался рядом. Именно поэтому Цзинь Лин не стал ничего говорить и не продолжил настаивать. Поняв, что пора взрослеть, он просто остался рядом. И встретился с осознанием того, что в этот самый момент, когда Цзян Чэн был лишь тенью могущественного себя, Цзинь Лин желает защитить его. Эта мысль стала новой и подобно удару молнии рассекла его сознание.       «Я хочу защитить его», — мысленно повторил юноша, смотря на подрагивающие плечи и засохшие дорожки слёз на щеках человека, по слухам давно продавшего своё сердце и душу взамен на силу.       Посмотрев на Вэй Усяня и сидящего рядом с ним Ханьгуан-цзюня, готового избить раненого человека за пару острых словечек, Цзинь Лин разозлился настолько, что всё поплыло перед глазами. Как смеют эти двое ломать жизнь, которую его дядя старательно выстраивал потом и кровью? Как смеют они считать себя правыми, когда ни одного из них не было рядом ни в одну минуту страданий, выпавших на долю Цзян Чэна? Вэй Усянь мог возомнить себя героем за свою великую жертву, но в итоге после спасения одной жизни он забрал тысячи, пока Цзян Чэн убийствами, навлёкшими на него репутацию монстра, спасал другие тысячи, что оставались у него за плечами. Они с Вэй Усянем были несравнимы, но почему-то каждый второй собирался показать Цзян Чэну, что он не сможет достигнуть высот Вэй Усяня. Это было чертовски смешно, потому что в конце именно Вэй Усянь оказался тем, кто умер, и тут оставалось только падать ниже и ниже. И если бы у Цзинь Лина был шанс, он бы умертвил этого человека и во второй раз. Вместо этого он продолжал молчаливо сжигать Вэй Усяня взглядом, будто это могло хоть как-то навредить ему. Да, Вэй Усянь спас его жизнь пару раз, но отказом от убийства Цзинь Лин спас его жизнь точно так же, и теперь они не были ничем обязаны друг другу. Цзинь Лин пообещал себе позаботиться о том, что этот человек больше никогда не омрачит жизнь его дяди.       Для него оставалось загадкой, каким образом Цзян Чэн всё ещё мог тосковать по этому человеку. Как он мог защищать Вэй Усяня, как они всё ещё понимали друг друга без слов. Когда Цзян Чэн подбросил в воздух чёрную флейту, Вэй Усянь поймал её без единого взгляда, будто так и должно было быть. Но в то же время именно он был тем, кто стремился оставить прошлое в прошлом. Цзинь Лин не понимал его. Не понимал их обоих. И не хотел понимать. Если это приносило его дяде боль, он просто хотел от этого избавиться.       Будучи раненным и опустошённым, Цзян Чэн всё ещё защищал Цзинь Лина, закрывая его собой. Он был готов стать заложником Цзинь Гуанъяо, чтобы у Цзинь Лина был шанс уйти. Он был готов без сомнения разменять свою жизнь на жизнь своего племянника, несмотря на то, что Цзян Чэн был куда более значимой фигурой в мире, что бы ни говорил Ханьгуан-цзюнь.       После того, как всё закончилось, лишь Цзинь Лин остался подле своего дяди, и так даже было лучше. Пусть Цзян Чэн и выглядел так, будто надеялся, что Вэй Усянь подойдёт к нему снова, однако тот сделал то, что у него получалось лучше всего, — сбежал. Цзинь Лин мысленно фыркнул ему вслед, тайно порадовавшись, что тот не будет маячить перед глазами и бесить его больше. Вместо этого он перевёл всё своё внимание на дядю, бледного, как сама смерть. Стоило другим людям ворваться в храм, как Цзян Чэн с филигранной точностью натянул на себя маску твёрдой непоколебимости, но теперь Цзинь Лин прекрасно знал, что за ней скрывается побитый судьбой и преданный тем, кого считал своим самым близким человеком.       Теперь Цзинь Лин знал, кто, скорее всего, был тем самым шисюном из рассказов дяди, которыми тот делился в детстве юноши: шисюн, который лучше всех плавал, мастерски сражался на мечах, попадал в передряги и чаще всех получал наказания. Цзян Чэн отзывался об этом человеке так тепло и тоскливо, что у Цзинь Лина просто не было шансов сопоставить тот ностальгический образ с некогда зверствовавшим Старейшиной Илин. Теперь он смотрел куда шире и видел куда больше. Именно поэтому Цзинь Лин не ограничился простым «ты же хотел что-то сказать». Он дождался, пока буря пройдёт, и всё успокоится, чтобы медленно и уверенно перейти в нападение.       Убедившись, что оставил чёткие инструкции своим уполномоченным в Юньмэн Цзян, Цзян Чэн чуть ли не с концами переехал в Ланьлин, чтобы поддержать Цзинь Лина на пути становления главой ордена. Выхода было два: передать бразды правления кому-то приближённому и дать Цзинь Лину достигнуть совершеннолетия или позволить кому-то сопровождать юношу, пока тот не сможет сам взять на себя всё управление. Цзян Чэн изначально настаивал на первом варианте, однако тот был невозможен: приближённые в основном были подданными Цзинь Гуанъяо и либо отстранялись от должности, либо уходили сами, а ещё Цзинь Лин встал в позу и упёрся рогом, заявив, что справится.       — Когда ты стал главой, был всего лишь на два года старше! — аргументировал он.       — Тогда было другое время, и я находился в других обстоятельствах, — парировал Цзян Чэн, однако по сведённым к переносице бровям юноши было понятно, что отступать тот не собирается. Вздохнув, Цзян Чэн сменил тактику: — А-Лин, политика это не игровая площадка. Ты не можешь позволить себе всё, что пожелаешь, у тебя станет ещё меньше свободы. Я не хочу возлагать на тебя этот долг не потому, что считаю недостойным его, а потому, что хочу дать тебе шанс нормально прожить свою юность.       Запал Цзинь Лина погас в ответ. Цзян Чэн выглядел страшно уставшим, его хотелось обнять и отправить на отдых, но он добровольно подписывал себе приговор на следующий десяток лет как минимум. Как всегда был готов сделать без сомнения, если дело касалось его племянника.       — Я понимаю, дядя. Но я хочу занять это место и попытаться исправить то, что могу, не дав развалиться тому, что уже есть. Я не хочу, чтобы ты всегда решал проблемы за меня, у тебя хватает и своих. Я говорю это не только из-за своих амбиций, я хочу стать равным тебе. Разумеется, не будет легко, потому что всё это слишком резко и внезапно, но я готов бороться до последнего, потому что ты меня этому научил, — сказал он. Цзян Чэн некоторое время всматривался в лицо своего племянника, пытаясь найти там хоть тень сомнения, но Цзинь Лин выглядел непривычно серьёзно для своих лет.       — Ты слишком быстро вырос, — со вздохом заметил мужчина. Уголки губ Цзинь Лина приподнялись сами по себе.       — Будто для тебя я не буду ребёнком даже в тридцать, — подметил он, вызвав у дяди тихий низкий смешок.       — И то верно, — сказал Цзян Чэн, после чего резко посерьёзнел. — Ты же понимаешь, что теперь тебе придётся каждый день учиться от рассвета до рассвета и слушать меня во всём, пока ты не будешь способен сам принимать решения и обосновывать их?       Цзинь Лин кивнул и встал на колени, упёршись лбом в пол с низким поклоном, означающим его полное подчинение. Цзян Чэн был единственным человеком, которому он мог полностью и всецело доверить свою судьбу. И Цзян Чэн был единственным человеком, кто справедливо оценит этот жест. С этого начался их необычный сдвиг в отношениях. Раньше для Цзян Чэна Цзинь Лин был лишь ребёнком, которого надо было вырастить должным образом, по максимуму используя те жалкие отрезки предоставленного времени, что находились в распоряжении. Теперь же Цзинь Лин находился в равной позиции с Цзян Чэном, из-за чего слово «дядя» теперь звучало лишь за закрытыми дверями. Как и «А-Лин». Порой у Цзинь Лина кожа чесалась по всему телу от того, как надменно звучит «глава Цзинь» из уст человека, фактически возглавлявшего орден вместо него, однако таковы были правила, и он научился с ними мириться.       Слова о бесконечной учёбе не являлись преувеличением: днём Цзинь Лин практически не покидал рабочий кабинет, слушая объяснения Цзян Чэна, перечитывавшего всю документацию Ланьлин Цзинь и комментировавшего те или иные дела; вечером Цзинь Лин заучивал всю историю великих орденов, чтобы понять откуда у чего растут ноги. Теперь он не мог отвертеться от чтения книг, потому что не хотел этим заниматься. И как бы скучно это ни было, Цзинь Лин не собирался отступать и с неописуемым упрямством вцепился в бесконечно длинный перечень дел на день, стремясь выполнить каждое из них. Чтобы он не сошёл с ума, дядя отпускал его на тренировки и порой даже соглашался провести спарринг-другой, чем неимоверно радовал Цзинь Лина, хватавшегося за шанс научиться чему-то новому у самого Саньду Шэншоу. Чем больше оттачивались навыки Цзинь Лина, тем интереснее было сражаться — это можно было сказать про них обоих. Если бы дяди не было рядом, Цзинь Лин бы сошёл с ума от тяжести возложенной на него ответственности и одиночества, но Цзян Чэн делал этот опыт менее невыносимым, зато сам отказывался взять хоть минуту отдыха, постоянно утверждая, что ему есть чем заняться. Теперь Цзинь Лин понял, кому обязан своим аскетичным упрямством.       И бесконечная учёба приносила свои плоды. Цзинь Лин сам не заметил, как начал смотреть на мир шире. Некоторые решения дяди и сяо-шушу, которые он наблюдал по мере взросления, возымели смысл, и он начал лучше понимать, как была устроена эта доска для вэйци, именуемая политикой. Поразительно было осознавать, что его дядя тоже являлся героем этих учебников, и сам Цзинь Лин попадёт на их страницы, если всё сделает правильно. Цзинь Лин научился смотреть куда глубже, чем делал это поначалу.       Раз в две недели Цзян Чэн на несколько дней улетал в Юньмэн, а каждые три дня получал от них отчёты, которые добавлял сверху к бесконечным делам Ланьлина. Сколько Цзинь Лин ни уговаривал его взять отдых, дядя отказывался, продолжая утверждать, что знает свои границы, ведь опыта у него больше. Разумеется, Цзинь Лин ему не верил, о чём открыто говорил вслух и следом получал трёпку, не отступаясь от своих суждений, потому что они с дядей определённо стоили друг друга. В итоге он решил перестать играть роль гласа разума и перешёл к стратегии, работавшей на него годами — капризам. Цзинь Лин принялся активно жаловаться на то, как у него болит голова от тысяч и тысяч иероглифов в день, запоминания имён, ни разу ему не интересных, как он хочет провести хоть немного времени со своим дядей, а не с главой Юньмэн Цзян. Ожидаемо, Цзян Чэн купился на это: для порядка поворчал о том, что Цзинь Лин, как всегда, откусил больше, чем может проглотить, но прогнулся и дал им день на отдых. В конце он даже признал, что это было хорошей идеей, когда давление в висках слегка отступило, а конечности перестало ломить от усталости. Цзинь Лин гордо выпятил грудь и заявил, что с самого начала был прав. Цзян Чэн закатил глаза, предвидя, что это ему будут припоминать следующие лет десять. Однако было приятно видеть, что после случившихся событий сердце Цзинь Лина не зачерствело, и он не сломался под тяжестью эмоционального потрясения и свалившихся ответственностей. Как бы Цзян Чэн ни старался перетянуть на себя большую часть обязанностей, руководство орденом — одним из великих — не было игрой в песочнице, и Цзинь Лин, на самом деле, жаловался и вполовину не так часто, как ожидалось. Вместо этого он больше переживал за Цзян Чэна, пусть и пытался старательно это скрыть напускными возмущениями. Заботясь друг о друге, они едва не забывали о самих себе.       В один из редких свободных вечеров Цзинь Лин таки решился подобраться к дяде с вопросом о том, что же скрывал тот, не желая говорить Вэй Усяню. Какой была правда за шрамами на его торсе. Цзян Чэн, ожидаемо, попытался уклониться, но Цзинь Лин уже привык к этому и не позволил себя переупрямить. Всё-таки он учился у лучших.       — Клянусь, что никому не расскажу. Я просто хочу знать правду и помочь тебе сбросить эту ношу, — сказал он.       — Какую ношу? Это случилось ещё до твоего рождения, тут уже нечего вспоминать, — скептически возразил Цзян Чэн.       — Дядя, мне почти шестнадцать, не шесть. Я не ребёнок, чтобы закрывать мне глаза на страшные вещи. Или ты не доверяешь мне? — выставил ультиматум Цзинь Лин, загоняя дядю в угол. Это было грязным трюком, однако иначе они продолжили бы ходить кругами.       Цзян Чэн нахмурился, не зная чем крыть. Он привык, что Цзинь Лин больше не боялся его оскала и нравоучений, обзаведясь собственными шипами для защиты, однако спорить с ним на равных всё ещё было в новинку. Цзян Чэн действительно хотел видеть в нём того маленького ребёнка, что нуждался в нём, как бы эгоистично это ни было. А Цзинь Лин желал признания с его стороны, стремясь казаться взрослее, чем был на самом деле.       — Дело не в доверии, А-Лин, — устало вздохнул Цзян Чэн, и взгляд юноши потеплел в ответ на ласковое обращение.       — Тебе тяжело говорить об этом? — понимающе спросил он, понизив голос, будто Цзян Чэн тут являлся неуравновешенным ребёнком, нуждающемся в защите.       Он покачал головой.       — Нет, это было слишком давно, остались только шрамы, — честно ответил, горько усмехнувшись. О сестре вспоминать было куда больнее, чем о собственных утратах. Технически Цзян Чэн был виноват во всём от начала и до конца, несмотря на благородные намерения. — Тогда мы были в бегах после падения Пристани Лотоса. На самом деле, тут нет никакой героической истории, которую ты ожидаешь услышать. Вэй Усянь был прав, говоря, что я слишком самоуверенный и эгоистичный. Мы скрывались от клана Вэнь, и Вэй Усянь отошёл купить еды. В этот самый момент нас нагнали. Я… счёт шёл на секунды: они либо поймали бы его, либо меня. И я даже не подумал перед тем, как ноги сами понесли меня навстречу. В какой-то момент я просто поставил его жизнь выше собственной, потому что он был последним, что осталось от моего прошлого. Меня схватили, а Вэй Усянь решил, что я вернулся за телами родителей. Дальнейшую историю ты знаешь.       Закончив, он облизнул пересохшие губы. Рассказ получился скомканным и сумбурным, но Цзян Чэн справедливо не хотел возвращаться к этой истории слишком подробно.       Цзинь Лину было достаточно услышанного, чтобы сложить остатки мозаики у себя в голове. Он испытал жгучую злость и в то же время был невероятно горд тем, что его дядя оказался выше своей обиды и не попытался в выгодный момент сыграть на чувстве вины Вэй Усяня, хотя это была бы беспроигрышная битва.       — Я бы поступил так же, — сказал он тихо, и брови мужчины нахмурились, а уголки губ печально опустились. В этот момент Цзян Чэн будто бы стал ещё старше, хоть его лицо навсегда сохранило моложавый вид, из-за чего они с племянником сейчас выглядели почти одногодками.       — Мы прошли через ту войну, чтобы вашему поколению не пришлось думать о ней. Не говори так, — попросил он.       Цзинь Лин качнул головой.       — Ты знаешь, что я не об этом. Я хочу сказать, что ты тогда сделал свой выбор, и я сделал бы такой же. А Вэй Усянь сделал свой. Пусть это прозвучит лицемерно, но в этой истории нет героев и злодеев. У вас не было иного выхода, — договорив, он положил руку на плечо дяди и сжал пальцы, серьёзно смотря в глаза. — Я всё ещё восхищаюсь тобой и сделаю всё, чтобы когда-нибудь мы стояли на равных.       Цзян Чэн смотрел на своего племянника чуть округлившимися глазами. «Ты слишком быстро вырос», — эти слова застряли у него поперёк горла, и он осознал, что уже говорил их не так уж и давно. Неужели всё действительно так изменилось? Когда ладонь на его плече стала такой широкой и жёсткой? Когда начала пропадать детская округлость, делавшая лицо Цзинь Лина наивным и очаровательным? Когда ушли детские капризы и споры ради споров? Теперь перед Цзян Чэном не было того ребёнка, прыгнувшего в озеро, потому что думал, что так научится плавать. Цзинь Лин превратился в юношу, твёрдо намеревающегося возглавить свой орден. И пусть в силу неопытности он ещё не мог воплотить свои мечты в реальность, он прикладывал все усилия, чтобы этого достичь рано или поздно. Чтобы перестать быть обузой для своего дяди и стать ему надёжной опорой, в которой Цзян Чэн нуждался так давно, пусть и сам себе не признавался в этом.       Словно прочитав мысли своего дяди, Цзинь Лин протянул ему мизинец, на что тот фыркнул.       — Тебе пятнадцать или пять? — И скрепил их обещание.       Тогда Цзинь Лин осознал две вещи: Цзян Чэн перестал быть для него идолом, возвышенным и непорочным, но стал без сомнений самым близким человеком; их руки совсем скоро будут практически одного размера.       Сделав этот первый и довольно резкий шаг, Цзинь Лин принялся постепенно листать книгу, каковой была жизнь его дяди. Цзян Чэн не слишком распространялся о своём прошлом, предпочитая говорить о других больше, чем о себе, но Цзинь Лина не интересовали другие — он хотел узнать больше о том, каким именно человеком был Цзян Чэн до того, как жизнь выточила из него Саньду Шэншоу, угрозу для тёмных заклинателей и страх всех нечестных. И, как оказалось позже, в прошлом Цзян Чэна было о чём послушать. Фраза «вот в твоём возрасте я был послушным ребёнком» потеряла всякий смысл, потому что теперь Цзинь Лин знал, что в его возрасте дядя влипал в неприятности одна за другой, ведомый Вэй Усянем по собственной воле. Это было поразительно и смешно одновременно, потому что какие-то пару лет назад Цзинь Лин и представить не смог бы, что его дядя был таким человеком. И ему нравились эти открытия, нравилось видеть, что в Цзян Чэне было куда больше, чем он позволял увидеть другим. И нравилось то, что именно Цзинь Лин из всех людей знал его сокровенные тайны, знал, что под маской строгого жестокого главы скрывается живой человек.       После этого природа их отношений снова изменилась: Цзян Чэн стал ощущаться не только как воспитатель и наставник, но ещё и как друг. Он чаще позволял себе шутить или недовольно причитать, если кто-то действовал на нервы, а Цзинь Лин трепетно хранил это в своих воспоминаниях. Тогда он не осознавал, но его чувства уже начали меняться, приобретая новую форму, ещё размытую и бесцветную.       Не желая, чтобы Цзинь Лин всегда прожигал свою юность в четырёх стенах, Цзян Чэн заставлял того ходить на ночные охоты. Это было неплохим политическим ходом для укрепления связей со своими адептами (бывшими старше своего главы) и представителями других орденов. Порой Цзинь Лин настаивал на том, чтобы они отправлялись на охоту только вдвоём. Когда набрался наглости, начал подмигивать и намекать, что Цзян Чэн тоже являлся главой ордена и нуждался в укреплении связей, будто они уже не были почти неразлучны. Цзян Чэн фыркал, закатывал глаза, но соглашался, что для Цзинь Лина было триумфом. В свою очередь он повиновался и ходил на охоты, даже если знал, что там ему будет максимально скучно. В глазах других молодой глава Цзинь выглядел сносным юношей, про которого можно было вежливо сказать, что он «подаёт надежды». Цзинь Лин из кожи вон лез, чтобы не испортить эту репутацию и не нагрубить какому-нибудь бесящему старику, у которого мозг уже давно стёрся в пыль. Дядя мог справедливо им гордиться.       Когда пришло письмо из Гусу с запросом на совместную охоту, Цзинь Лин даже обрадовался возможности столкнуться со знакомыми лицами. С Лань Сычжуем они вели нейтральную переписку, обмениваясь новостями, а к Лань Цзинъи Цзинь Лин испытывал смешанные чувства, граничащие между симпатией и естественным раздражением. В какой-то отрезок времени Цзинь Лин испытывал более чем дружескую симпатию к шумному юноше, однако это так и осталось его тихим секретом. Зато стало поводом переосмыслить свои взгляды.       Со взрослением Цзинь Лин открыл много новых вещей относительно себя и других. Например, он догадался, почему дядя никак не комментировал то, что некоторые мужчины могли быть обрезанными рукавами, просто лично не одобрял некоторых особей, имя коих начиналось с иероглифа «Вэй». И следом Цзинь Лин осознал, почему он сам так остро воспринимал нестандартное отношение к представителям своего же пола. Разумеется, обладая сложным характером, он был обязан пройти через все стадии принятия перед тем, как смог смело объявить у себя в голове: да, мне нравятся и мужчины, и женщины. Правда, мысль о том, что именно Лань Цзинъи заставил его признать это, заставляла скривиться от собственного отвратительного вкуса. Они бы и дня не прожили, не попытавшись убить друг друга. Поэтому оставаться друзьями было куда безопаснее для всех. Тем более, к Гусу Лань у Цзинь Лина были… смешанные чувства. Он не испытывал к ордену никаких негативных чувств, но некоторые личности заставляли его кровь воспламеняться в жилах. И он был морально не готов к моменту, когда лицом к лицу столкнётся к Ханьгуан-цзюнем. Они даже не охотились на какую-либо высокоуровневую нечисть, чтобы их сопровождал Второй Нефрит Гусу Лань! Тем более, Лань Ванцзи и Вэй Усянь предпочитали держаться подальше от мира совершенствующихся, чаще путешествуя, чем задерживаясь на одном месте. Почему спустя полтора года они решили вдруг вернуться в мир?!       Цзинь Лин мог с гордостью заявить, что он продержался достойно и не ударил в грязь лицом, выдавливая из себя минимум слов, каждое из которых было предельно официальным и вежливым. Лань Сычжуй, судя по неловкой улыбке, чувствовал себя неудобно, но он это заслужил, если «трогательное» воссоединение было его идеей. Цзинь Лин никогда не думал, что скажет это, но ситуацию спасал Лань Цзинъи, переводя на себя всё внимание и просто не давая шанса отвлечься достаточно, чтобы погрязнуть в раздражении. Когда они прощались, собираясь пойти своими дорогами, Лань Ванцзи небрежно сказал:       — Вэй Ин интересуется благосостоянием главы Цзинь.       Цзинь Лин скрипнул зубами. «Пусть идёт к чёрту», — едко подумал он, но мастерски удержал на лице каменную маску. А раньше он задавался вопросом, почему дядя постоянно ходит со сложным лицом. Жизнь показала: не пройдёшь — не поймёшь.       — Надеюсь, он удовлетворил своё любопытство, — сдержанно ответил юноша и развернулся, становясь на меч. Пока он не увидел сидевшего в саду с чашкой чая Цзян Чэна, пальцы продолжали подёргиваться сами по себе. Лишь узрев родное лицо, Цзинь Лин испытал настоящее удовлетворение. И когда дядя поприветствовал его тихим мягким голосом, который не слышал никто посторонний (даже Цзинь Лин начал слышать его относительно недавно, когда они открыли свои сердца друг другу), плечи юного главы по-настоящему расслабились.       И всё равно раздражение продолжало вспыхивать подобно тлеющим углям. К чему этот мнимый интерес? Почему Вэй Усянь даже не осмелился показать своё лицо, если так беспокоился? Цзинь Лин не особо горел желанием встречаться с этим горе-героем, но его беспокоил дядя, порой смотрящий в окно так, будто чего-то ждал. Кого-то. А Вэй Усянь порвал все нити, сжёг мосты и пропал без вести и даже на разведку отправлял своего мужчину, будто боялся явиться сам. Цзинь Лин был чертовски зол из-за подобной трусости. Он не собирался никого прощать даром по доброте душевной — в Ланьлин Цзинь так не воспитывали. Да и сам он не сумел бы. Не после того, как узнал, какие шрамы — видимые и невидимые — это всё оставило на самом дорогом для него человеке.       К семнадцати годам скачок роста нагнал юношу, что сопровождалось головными болями, быстрой усталостью и желанием чаще спать, чем заниматься чем-либо продуктивным. И пусть сам процесс был раздражающим, Цзинь Лин был воодушевлён, мечтая о дне, когда сможет смотреть в глаза дяде без подъёма головы, а Лань Цзинъи перестанет обзывать его молодой госпожой и наконец заткнётся. Цзинь Лину надоело, что при всём уважении в нём продолжали видеть ребёнка. Однако чем старше он становился, тем больше напоминал своего отца, что подмечали многие, кому довелось запомнить Цзинь Цзысюаня в юности. Цзян Чэн был с ними согласен, пусть и испытывал смешанные чувства по этому поводу. По крайней мере, природа одарила его племянника хорошей фигурой и красивым лицом — какой-то толк от павлиньего рода.       Цзинь Лин принимал комплименты с высоко поднятой головой и самодовольной ухмылкой. Пусть под глазами у него залегли тени от бессонных рабочих ночей, проведённых в обнимку с корреспонденцией, предварительно изученной и прокомментированной Цзян Чэном, юноша испытывал справедливую гордость. И лишь одно событие омрачило этот опыт.       — И чем вас кормят в Ланьлине, что ты так вырос!       Улыбка Лань Сычжуя стала натянутой, а у Цзинь Лина все волосы на теле встали дыбом и кровь в жилах обернулась льдом. Пусть прошло много времени, этот голос принадлежавший покойному родственнику, он не забудет никогда. Сжав руку, лежавшую на рукояти меча, до побеления костяшек, Цзинь Лин медленно обернулся, будто надеялся за эти жалкие мгновения подготовить себя к столкновению с этим человеком. Почувствовав его волнение, Фея прижалась к ноге горячим боком и опустила голову, прижав уши.       Время относилось к Вэй Усяню лучше, чем к любому из них. Если при первой их встрече на горе Дафань мужчина выглядел замученным и исхудавшим, не имея даже сильной духовной основы, то сейчас на его костях было куда больше мяса, и он перестал походить на ободранца с дороги. Лишь хитрый блеск в глазах оставался тот же самый, будто Вэй Усянь каждую секунду думал над чем-то забавным. Цзинь Лин едва удержался от того, чтобы его физически не передёрнуло на глазах у посторонних — из тени следом за Вэй Усянем, как пёс на привязи, вышел Ханьгуан-цзюнь, смерив юношу холодным взглядом.       — Глава Цзинь, — поздоровался он, будто сжалился и снизошёл до этого в последний момент.       — Ханьгуан-цзюнь. Господин Вэй, — так же прохладно ответил Цзинь Лин, сосредоточившись на том, как впивался в ладонь меч.       Вэй Усянь, несмотря на хитрую ухмылку, напрягся внутри, получив столь холодный приём. Лань Сычжуй, сразу же уловив перемену в настроении, тоже почувствовал себя неловко.       — Думаю, территория для охоты не подразумевает такое количество заклинателей, поэтому я откланяюсь и уйду пораньше с вашего позволения, — осведомился Цзинь Лин и развернулся.       — Подожди, — попытался остановить его Лань Сычжуй, однако Цзинь Лин сделал шаг в сторону перед тем, как ему на плечо легла рука.       — Это ты его позвал? Кто придёт следующий, Призрачный Генерал? — спросил Цзинь Лин, смерив друга ледяным взглядом. — Я понимаю твоё благородное стремление помирить всех между собой, но видят Небеса, моё терпение не настолько крепкое, как тебе хочется верить.       У Лань Сычжуя холодок прошёл по коже от столь непривычного обращения. Обычно Цзинь Лин был вежлив и приветлив с ним, всегда принимая в гостях и охотно поддерживая их переписку, но в этот же момент он будто обернулся другим человеком. В нём угадывались черты главы Цзян.       То же самое подметил и Вэй Усянь. Когда он видел Цзинь Лина в последний раз, тот был открытым и вспыльчивым подростком, остро реагирующим на любые события и не боящимся показать свои эмоции миру. Этот же человек кардинально отличался по многим параметрам: он был шире в и плечах, гораздо выше, лицо почти утратило всякую округлость, а под глазами залегли тени, неприсущие юношам его возраста. Теперь волосы Цзинь Лина были собраны характерным гуанем, но напрягало вовсе не это. Взгляд. Он был острее меча, который Вэй Усянь когда-то испытал на себе из первых рук. Из-за этих глаз Вэй Усяню казалось, будто он столкнулся с другим человеком. Будто из-за тёмной радужки на него с немым укором взирал сам Цзян Чэн. А губы были поджаты, как у Цзинь Цзысюаня в моменты искреннего раздражения. Вэй Усянь потерял всякое желание улыбаться.       — Цзинь Лин… — попытался позвать он, на что юноша враждебно прищурился, приподняв подбородок, будто стремился казаться ещё выше.       — Кто дал тебе право звать меня по имени? — спросил он, стегнув словами, будто хлыстом. Вэй Усянь почувствовал, как на висках выступил пот от странного волнения. Он не боялся человеческого осуждения, не краснел даже перед самим Лань Цижэнем, но почему-то столь открытый гнев со стороны Цзинь Лина заставил его напрячься.       — Я просто хотел посмотреть на тебя. Ты изменился, — сказал Вэй Усянь, попытавшись сменить тему.       — Не твоими стараниями, — ответил Цзинь Лин, продолжая стоять вполоборота, будто собирался уйти в любой момент. — Полагаю, это всё?       — Нет. Я бы хотел поговорить. Мы так давно не виделись, — неловко возразил Вэй Усянь, потупив взгляд. Он не привык быть тем, кто отступал, но Цзинь Лин будто физически давил на него своей аурой.       — Действительно. Я думал, ты всё сказал перед тем, как исчезнуть на годы. — Цзинь Лин будто специально подбирал самые колкие выражения, загоняя мужчину в тупик. Былого веселья как не бывало.       — Вэй Ин, — позвал Лань Ванцзи. — Не выйдет. Идём.       — Нет, — качнул головой Вэй Усянь. — Я…       — Ханьгуан-цзюнь прав, — отрезал Цзинь Лин. — Тебе нечего искать тут, Вэй Усянь, поэтому спрячься за его спиной, как всегда, и делай вид, что ничего не было, ведь так тебе проще.       Вэй Усяню будто пощёчину дали. Он привык к тому, что на него косо смотрели, когда думали, что он не замечает. Он привык к тому, что Лань Цижэнь делал вид, что мирится с его присутствием, пристально наблюдая за каждым движением, будто Вэй Усянь нёс за собой исключительно хаос и раздор. Что же, у них были основания думать подобным образом. Да и Цзинь Лин не то чтобы был неправ, но легче от этого не стало. Вэй Усянь понял, что любое слово будет использовано против него, и подчинился, не став даже пытаться.       Цзинь Лин с ледяным удовлетворением наблюдал за тем, как он развернулся и без прощания удалился. Лишь когда мужчины скрылись в тенях, он повернулся к своему другу, выглядевшему ужасно расстроенным. Перед Вэй Усянем и Ханьгуан-цзюнем Цзинь Лин не испытывал никакого стыда, однако Лань Сычжуя ему было искренне жаль, ведь было очевидно, что намерения у того были исключительно благородные.       — Я не сержусь на тебя, но не делай подобного впредь, — сказал Цзинь Лин и даже смог выдавить из себя жалкое подобие улыбки, что должна была ободрить Лань Сычжуя, однако произвела обратный эффект — того будто под дых ударили.       — Я не думал, что всё настолько плохо. Мастер Вэй считал, что с годами всё должно было успокоиться, — сказал он тихо, искренне раскаиваясь в душе.       — Успокоиться? Когда я каждый день вижу человека, чьё сердце было разбито им? Вэй Усянь действительно дорого себя продаёт, — фыркнул Цзинь Лин.       — Может, стоило дать ему шанс выговориться. Он был серьёзен в своих намерениях, — предположил Лань Сычжуй.       — Тогда ему стоит делать это не передо мной, а перед тем, чьё доверие он предал. Думаю, ты видел, как мой дядя выставил себя на посмешище, когда просил обнажить меч Вэй Усяня. Я не видел этого, но видел, как мой дядя лил слёзы, потому что человек, на которого он возлагал все свои надежды до последнего, променял его, как… — Цзинь Лин оборвал сам себя, не желая быть слишком резким в выражениях, как бы ни хотелось. Пусть он не мог этого понять, но для Лань Сычжуя Вэй Усянь был не последним человеком, и Цзинь Лин уважал его выбор, несмотря на личное неодобрение. — Тут гораздо больше, чем простая неприязнь, я пребываю в ярости, и одна мысль об этом человеке приводит меня в бешенство. Тот факт, что он везде таскает за собой Ханьгуан-цзюня, будто считает, что я брошусь его убивать при одном взгляде, лишь подливает масла в огонь. Я не желаю видеть никого из них после того, что они сделали. Может, ты видишь их в другом свете, но, пожалуйста, не навязывай мне эти взгляды.       Лань Сычжуй вздохнул.       — Приношу свои извинения, я судил предвзято, — сказал он.       Цзинь Лин улыбнулся уже теплее и положил руку ему на плечо.       — Не переживай, я понимаю, что ты желал только лучшего. Так что, займёмся тем, ради чего встретились?       Больше они не возвращались к этой теме никоим образом, и Лань Сычжуй не пытался звать Вэй Усяня или Ханьгуан-цзюня составить им компанию в ночной охоте. Спустя несколько дней Цзинь Лин успокоился и перестал вспоминать об этом, непроизвольно сжимая кулаки во время чтения. Он ничего не рассказал дяде, не желая беспокоить того. Цзян Чэн наконец перестал жить в Башне Кои, улетая в Юньмэн на месяц раз в сезон, чтобы не душить Цзинь Лина своим присутствием. Без него вокруг было подозрительно пусто, что было странно, ведь Цзинь Лин почти всегда был окружён людьми. Он настолько привык среди золотого убранства коридоров видеть фиолетовые одежды, что теперь глазу было не за что зацепиться. А это дурацкое столкновение заставило его желать встречи с дядей ещё больше, чтобы показать ему, что Цзинь Лин ценит его и скучает. Что Цзян Чэн не надоел ему, как любил часто шутить про себя с щедрой примесью самоиронии. На самом деле, Цзинь Лин с ужасом ждал того дня, когда Цзян Чэн признает его готовым полностью взять на себя бразды правления и покинет Ланьлин навсегда. С одной стороны это было правильно и логично, ведь Цзян Чэн всё ещё оставался главой собственного ордена, являвшегося ему домом, но в то же время Цзинь Лин желал быть рядом с ним так долго, как только можно, чтобы Цзян Чэн не чувствовал себя одиноко.       Отправив бабочку с посланием, где просил рассказать о своих буднях, Цзинь Лин наконец успокоился и вернулся к делам. Ему предстояло переписать патрули для смотровых башен и потом отправить это дяде на проверку, поэтому Цзинь Лин подошёл к вопросу со всей ответственностью, упражняясь в организаторских способностях. На восемнадцатилетие ему предстояло организовать первое собрание в Ланьлин Цзинь, и первыми набросками следовало заняться уже сейчас, чтобы избавить Цзян Чэна от лишних забот. Тот и так выжимал себя до последнего, разрываясь меж двух орденов, и как Цзян Чэн ни пытался храбриться, на его здоровье это явно не имело позитивного влияния.       Всё было спокойно до тех пор, пока Лань Сычжуй не прислал очередное письмо. Оно было довольно коротким, однако последнее предложение заставило Цзинь Лина нахмуриться.

На обратной стороне послание от мастера Вэй. Он не хотел беспокоить тебя лично, поэтому обратился к проверенному способу. Искренне надеюсь, что ты не порвёшь это письмо и дашь ему шанс.

      И вправду — иероглифы на обратной стороне были выведены в совершенно иной манере, не принадлежавшей руке Лань Сычжуя. Вэй Усянь не стал распинаться и занял лишь пару строк, выражавших его желание лично встретиться без участия сторонних лиц. Ответ Цзинь Лин мог отправить вместе со своим следующим письмом Лань Сычжую.       Цзинь Лин продолжал рассматривать иероглифы так, будто те могли возыметь какой-то новый сакральный смысл. Он не знал, что должен чувствовать по этому поводу, а внутри была сплошная пустота. С одной стороны он уже остыл и не реагировал так остро, разморенный бумажной работой, а с другой стороны он всё ещё не мог простить Вэй Усяня. Но Цзян Чэн не просто так продолжал настаивать на том, что Цзинь Лин должен быть выше мелких обид. Сам Цзян Чэн даже лишил Вэй Усяня титула безымянного шисюна, когда рассказывал истории из своей юности, будто воспоминания уже не приносили ему столько боли, как раньше. Будто он смирился и отпустил прошлое, хотя не мог раньше.       Спрятав письмо в рукав, Цзинь Лин покинул свой кабинет и направился к покоям Цзян Чэна, не желая держать в секрете столь важное решение. Его дядя заслуживал знать и имел право голоса.       Когда Цзинь Лин постучался к нему, Цзян Чэн работал над стопкой писем, привезённой из Юньмэна. С тех пор, как он начал проводить больше времени в Пристани Лотоса, вести дела стало легче, но работы всё ещё было по горло. Зато теперь его не встречали как праздник и не провожали траурными слезами, будто Цзян Чэн не собирался возвращаться. Стоило признать, он сам соскучился по звучанию родного диалекта, запаху воды и лотосов, тихому шёпоту волн и блеску солнечных лучей на озёрах. Когда утрясётся вся эта суматоха с двумя орденами, стоило взять Цзинь Лина с собой хотя бы ненадолго, потому что тот и так света белого не видел дальше Башни Кои, тренировочных площадок и соседствующих орденов, где проходили совещания, являвшиеся для Цзинь Лина единственным поводом покинуть свою золотую клетку.       Застыв на пороге, Цзинь Лин смерил фигуру своего дяди долгим взглядом. Тот снял гуань, явно собираясь после работы сразу отойти ко сну, и полностью распустил волосы, позволяя голове отдохнуть. Так он выглядел моложе и беззащитнее, будто со строгой причёской терял напускную суровость. Сердце Цзинь Лина пропустило удар, но он не обратил на это внимания, уже привыкнув к тому, что Цзян Чэн был лишь человеком, точно так же желавшим комфорта. С каждым днём Цзинь Лин всё реже видел в нём собирательный образ главы ордена и всё больше видел обычного мужчину со своими бытовыми привычками. И это приносило своеобразный комфорт.       — Мне пришло послание. Вэй Усянь желает встречи для личной беседы, — сказал он, перейдя сразу к делу, потому что дядя не любил долгих вступлений.       Цзян Чэн оторвался от письма и приподнял брови. Фея тут же покинула своего хозяина и устроилась у него под боком, довольно сопя. Цзян Чэн неосознанно погладил её по голове, зарывшись пальцами в густую шерсть.       — Решил показаться миру? Зачем ты сообщаешь мне об этом?       — Просто хотел, чтобы ты знал. Всё-таки между вами многое произошло, и если ты против… — начал оправдываться Цзинь Лин, растеряв всю внушительность, с которой он встречал гостей, слуг и адептов.       — А-Лин, я не хрустальный, и ты не обязан отчитываться мне о том, с кем ты общаешься. Делай то, что считаешь нужным, — мягко сказал Цзян Чэн, уже привычно принявшись поглаживать Фею по шее, от чего та удовлетворённо прикрыла глаза.       Цзинь Лин вздохнул и сел по другую сторону стола.       — Просто это ощущается так, будто я предаю тебя, решаясь наладить связи с ним, — сказал он потерянно, опустив глаза. Взгляд Цзян Чэна смягчился.       — Это не так. Наша история это наша история, к тебе она не имеет никакого отношения. Я верю, что ты примешь правильное решение, — возразил он.       Цзинь Лин поджал губы. Куда проще было бы, если бы дядя привычно разозлился и принялся крыть Вэй Усяня ругательствами, а теперь Цзинь Лин был вынужден держать себя в руках из уважения к его мнению.       — Я всё равно не могу простить его за то, как он с тобой поступил, — сказал он упрямо. Цзян Чэн тихо рассмеялся.       — Не надо меня защищать, я справлюсь с этим сам. Лучше позаботься о себе, чтобы мне не приходилось забивать голову ещё и этим.       Подняв на него глаза, Цзинь Лин посмотрел на своего дядю. Свет свечей смягчил его черты лица, окрасив их уютным полутенями, отбрасываемыми прядями волос. Пламя делало блеск тёмных глаз теплее и нежнее, чем обычно, и Цзинь Лин снова поймал себя на мысли, что хочет защитить этого человека, как бы он ни возражал. Это казалось естественно правильным, и тогда он не подозревал, что за этим желанием уже пустило корни другое, более глубокое чувство. Именно оно заставило щёки окраситься едва заметным румянцем, как было когда-то, когда Лань Цзинъи бесстыдно приближался настолько, что они почти соприкасались носами. Именно оно заставляло сердце волнительно сжиматься, когда Цзян Чэн касался плеча Цзинь Лина или гладил того по голове, хотя юноша уже был слишком взрослым для подобных жестов. Но Цзинь Лин был достаточно мудр, чтобы не отказываться от столь трепетных проявлений нежности, каждый раз едва не задерживая дыхание, стоило Цзян Чэну приблизиться. Теперь ему приходилось поднимать руку для того, чтобы поправить гуань племянника, и поднимать глаза, чтобы встретиться взглядом. Это было несколько волнительно — Цзинь Лин вырос будто бы в мгновения, но в то же время выглядел естественно, словно всегда таким был. К счастью, он оставался всё тем же самоуверенным мальчишкой, каким Цзян Чэн привык его видеть, просто набрался опыта и уверенности, что не могло не радовать.       Если перед входом в комнату Цзян Чэна сердце Цзинь Лина колотилось в горле от волнения, то после душевного разговора сознание юноши уподобилось озеру в штиль. Он был готов встретиться с Вэй Усянем лицом к лицу, приняв этот бой. На следующий день он отправил Лань Сычжую ответное письмо, в котором пригласил Вэй Усяня на совместную ночную охоту на нейтральной территории, добавив, что переговоры будут закончены в тот же момент, как только в них вмешается кто-то лишний. Перед уходом попросил дядю присмотреть за Феей, пусть та в подобном не нуждалась. Таким образом, у Цзян Чэна всегда будет приятная компания.       Пусть Цзинь Лин был взволнован, он не собирался отступать и даже не вздрогнул, когда увидел Вэй Усяня вновь. Тот расстался со своей флейтой в угоду старому мечу, висевшему на поясе. Это вызвало у Цзинь Лина прилив уважения, повысив уровень его терпимости. В этот раз он ответил кивком на улыбку Вэй Усяня и даже не стал бросаться острыми словами с самого начала, ограничившись нейтральным приветствием.       — Надеюсь, эти слова никак тебя не заденут, но ты стал больше похож на своего отца, — сказал Вэй Усянь с неподдельными нотками ностальгии в голосе.       — Спасибо, — ответил Цзинь Лин и автоматически коснулся рукояти своего меча. Тот факт, что Вэй Усянь думал о своих словах, уже радовал, давая надежду на то, что разговор таки состоится. — Зачем ты хотел встретиться?       — Сразу к делу. Ты воистину его племянник, — цыкнул Вэй Усянь, покачав головой. — Мне нельзя попытаться наладить связь? Технически ты теперь и мой племянник тоже.       — Раньше тебя это никак не беспокоило, — скептически заметил Цзинь Лин, приподняв одну бровь. Прозвучало почти без упрёка — просто факт, и всё же Вэй Усянь почувствовал себя неловко. Этого было не избежать, да и он уже совершил достаточно побегов в своей жизни.       — Полагаю, что так, хотя ты не совсем прав. В своё оправдание скажу, что трудно умереть на тринадцать лет и потом обнаружить, что мир, как и ты сам, не шибко рад твоему возвращению, а скелеты выпадают из шкафа один за другим. Мне нужно было время, чтобы со всем смириться и осознать некоторые вещи, — развёл руками Вэй Усянь. По крайней мере, он не пытался врать и выкручиваться, однако Цзинь Лин всё равно фыркнул, пусть и принял оправдания.       — И что же ты осознал?       На это Вэй Усянь широко, почти по-мальчишески улыбнулся и завёл руки за спину.       — Что жизнь продолжается! Ничто не смоет кровь с моих рук и не исправит моих ошибок, но на их пепелище я могу попытаться построить что-то новое. И я решил рискнуть, пока не стало совсем поздно. Я и так много упустил, — признался он с той же прямотой, с какой всегда шёл по жизни, вооружившись ею, как мечом. И против Цзинь Лина это было единственное верное оружие, потому что юноша переменился во взгляде и перестал сжимать рукоять своего меча так крепко.       — Тогда не меня ты должен звать на встречу, а того, из чьей жизни пропал дважды, — сказал он почти не враждебно.       — Сомневаюсь, что ты дал бы мне и шаг ступить в этом направлении, а мой живот хорошо помнит лезвие этого клинка. Так что лучше этот дядюшка зайдёт через боковую дверь, — со смешком возразил Вэй Усянь. — Не будем стоять на месте, иначе призраки на тропе совсем заскучают.       Они условились встретиться в лесу, в котором люди могли плутать днями, после чего едва доходили до дома, изнеможённые и напуганные. Следовало всего лишь отследить искажение в пространстве и устранить его, что было достаточно просто, чтобы по пути ещё можно было вести праздную беседу.       — И так, на чём я и остановился — ты вырос, — прокашлявшись, вернулся к теме Вэй Усянь, многозначительно поиграв бровями, намекая на то, что теперь глаза Цзинь Лина находились немного выше, чем его собственные. Тело Мо Сюаньюя так и не прибавило в росте с годами, а вот Цзинь Лин принялся активно расти. — Слышал, ты вовсю трудишься над поддержанием порядка в Ланьлин Цзинь.       — Я занимаюсь этим не один. Дядя помогает мне большую часть времени, — кивнул Цзинь Лин, не упустив шанса ткнуть Вэй Усяня носом в тот факт, что он достаточно много упустил, пока набирался решимости.       — О, правда? Я думал, Цзян Чэн, — бровь Цзинь Лина дёрнулась от того, что Вэй Усянь всё ещё смел называть дядю по имени, — терпеть не может Ланьлин. Каждый раз, когда мы оказывались там в прошлом, он постоянно жаловался на то, что в Башне Кои слишком тесно, несмотря на всю роскошь.       — Я склонен верить, что громче жаловался ты, особенно из-за того, что тебе было скучно на серьёзных собраниях, где ты не мог ломать комедию, — возразил Цзинь Лин, и глаза Вэй Усяня округлились.       — Откуда ты знаешь? — поражённо спросил он, на что Цзинь Лин печально усмехнулся.       — Не все открещиваются от своего прошлого, как ты. Дядя хранит довольно много воспоминаний о вашей юности. Больше, чем тебе кажется, — сказал он, и Вэй Усянь забыл закрыть рот, смотря на точёный профиль, практически полностью доставшийся юноше от отца. Лишь мягкий изгиб носа и глаза напоминали о матери, а нахмуренные брови в точности копировали неизменное выражение лица дяди.       — Я знаю, что многое пропустил…       — Многое? — прервал его Цзинь Лин на полуслове. — Ты помнишь меня в детстве? Знаешь, какими были мои первые слова? Как я научился летать на мече? Кто учил меня писать? И дело не в твоей смерти — дело в том, что потом ты и не захотел вернуться. Дядя поверил в тебя и до последнего ждал, что ты ответишь ему тем же, но ты плюнул ему прямо в душу. Все эти годы он был один, пусть и не одинок. Ему пришлось быть мне дядей, отцом, матерью, братом, учителем — всем. И ни разу он не признался в том, как тяжело это было. Ни разу не вспомнил тебя злым словом, несмотря на то, чего ты его лишил. Великодушно с твоей стороны было сказать «прости, я нарушил обещание», но это не меняет того факта, что тебя не было и нет рядом.       И даже несмотря на всё это, в голосе Цзян Чэна то и дело проскакивали нотки ностальгии, когда он рассказывал о своём прошлом, всегда вспоминая его как что-то светлое, вопреки всем ужасам. С годами Цзинь Лин осознал страшное: его дядя любил Вэй Усяня. Сложно сказать, как и как долго, но это было видно невооружённым глазом, если знать, где смотреть и что слушать. Но именно остатки этих чувств заставили его смириться с потерей и отпустить прошлое, чтобы наконец перестать ранить себя. В этой жизни они были друг другу никем, и Цзян Чэн похоронил эти воспоминания рядом с воспоминаниями о семье. Приятно вспомнить — невозможно вернуть.       — Мне жаль, — тихо сказал Вэй Усянь, позволив юноше остыть после того, как выпустил пар. Похоже, Цзинь Лин вынашивал эти мысли не один день, раз слова так легко срывались с языка.       — Ещё бы. Иначе я бы взял с собой Фею, — фыркнул Цзинь Лин, и при упоминании собаки мужчина инстинктивно вздрогнул. — Говоришь, хочешь наверстать упущенное?       Вэй Усянь кивнул, чувствуя, что больше не он ведёт разговор. Возможно, он и с самого начала не был ведущим, как хотел верить.       — Через две недели дядя вернётся в Башню Кои. Не смей показываться ему на глаза без предупреждения, трижды подумай над тем, что скажешь. Если его сердце снова будет разбито, я посчитаю это личным оскорблением, и даже Ханьгуан-цзюнь не сможет защитить тебя, — мрачно предупредил Цзинь Лин, не давая и на секунду усомниться в своих словах. Как только речь заходила о защите близких, он превращался в страшного человека, как и Цзян Чэн, готовый перевернуть весь мир ради Цзинь Лина и своего ордена.       — Спасибо, — сказал Вэй Усянь, вложив всю свою искренность в одно слово, чтобы показать, что он не играет. — Я приму твой совет. Значит ли это, что мы свидимся снова?       — Зависит от твоего поведения. Ты заметил, что мы прошли один и тот же камень дважды?       — Вау, я по пометке на деревьях понял, что круг замкнулся. Проницательность молодых действительно восхищает, — присвистнул Вэй Усянь и присел на корточки, достав из рукава пустой талисман и заранее заготовленные чернила, чтобы пальцем бодро вывести нужные символы. Дальше дело оставалось за малым. Если бы кто-то из «великих» узнал, что злобного духа можно укротить парой нехитрых заклинаний, заклинатели лишились бы работы. Именно поэтому они предпочитали больше делать, чем говорить. — Кстати об этом. Хочешь услышать что-то забавное?       — Зная твоё чувство юмора, сомневаюсь, — ответил Цзинь Лин, но для Вэй Усяня вопрос был скорее пустой формальностью, чем запросом разрешения.       — По сути, я получаюсь ненамного старше тебя. — Цзинь Лин никак не прокомментировал это, но прикусивший от усердия кончик языка Вэй Усянь затылком чувствовал его взгляд. — Мне самому сложно даются такие временные парадоксы, но их сложно избежать, когда я каждый день провожу рядом с Лань Чжанем и А-Юанем. Мне же было едва за двадцать, когда я умер, а поэтому в моих глазах всего лишь несколько лет назад я дал тебе имя, как бы дико это ни звучало. И вот теперь тебе семнадцать, и я будто экстерном пробежал почти двадцать лет жизни. Странное ощущение… почти готово! — С этими словами Вэй Усянь смерил талисман задумчивым взглядом, оценивая его эффективность.       — Значит, это правда сделал ты? — спросил Цзинь Лин несколько заторможено.       — Что сделал? — переспросил Вэй Усянь, несколько потеряв нить рассуждения.       — Дал мне имя. Дядя недавно вспоминал об этом, хотя ему сложно даются рассказы о том времени, — пояснил юноша, и теперь Вэй Усянь задумчиво уставился в пространство, забыв о своём задании.       — Он и об этом тебе рассказал? — спросил неожиданно тихо для себя.       — Разумеется, между нами нет никаких секретов, — ответил Цзинь Лин, как само собой разумеющееся. — Так это правда?       — Да. Тогда ещё… не впал в безумие окончательно, — со вздохом признался Вэй Усянь. Честно говоря, он не ожидал, что Цзян Чэн не утаит эту историю, оставив в тени позорное происхождение бытового имени главы ордена Цзинь, однако всё сложилось иначе, и Вэй Усянь не знал, что должен чувствовать по этому поводу. Он будто обманывал себя все эти годы, дорисовывая маску демона человеку, когда-то бывшему его братом по оружию. Возможно, Цзинь Лин был довольно справедлив в своём праведном гневе. В свою защиту Вэй Усянь мог сказать, что спустя годы он всё же решился сделать первый шаг и перестал прятаться в тени. Правда, мало кто погладит его по голове за это. Столкнуться с Цзян Чэном означало столкнуться со всеми призраками прошлого в одном лице, и это было даже сложнее, чем выйти на связь с Цзинь Лином. Вэй Усянь знал, что будет нелегко. Но услышанное в этот день подсказало ему, что перестать прятаться будет правильным решением. Отпустить прошлое, чтобы наконец двинуться вперёд — навстречу новому будущему. Слова Цзинь Лина вселяли надежду в то, что ещё не всё было потеряно. У Вэй Усяня нет шанса на прощение, но у него есть шанс попытаться загладить свою вину, как следовало сделать ещё несколько лет назад.       Решив прервать затянувшееся молчание, мужчина осторожно обратился к юноше, задумчиво поигрывавшему с кисточкой на мече. Будь тут Фея, Цзинь Лин бы уже запустил пальцы в её шерсть в поисках душевного спокойствия.       — Я закончил с запечатыванием, тёмная энергия развеется к рассвету. Думаю… может, нам стоит пройтись и проверить, не осталось ли нигде подобной ловушки? — предложил он. Цзинь Лин нахмурился, после чего взгляд его посветлел в понимании.       — Хорошо, — сказал он и развернулся, ожидая, пока Вэй Усянь поднимется с корточек и нервно оправит одежду. Они оба знали, что больше в этом месте не оставалось ничего опасного, но раз Вэй Усянь проявил инициативу, Цзинь Лин не собирался его останавливать. Всё-таки изначально он злился на горе-героя именно за бездействие.       Через несколько чжанов неторопливой ходьбы, больше напоминавшей прогулку, чем разведку, Вэй Усянь решился заговорить вновь. Цзинь Лин не собирался делать за него всю работу, поэтому выжидающе молчал, смотря перед собой.       — Ты был прав насчёт того, сколько я упустил. Поэтому, если тебя не затруднит, я бы хотел узнать, какими были твои первые слова. Да и насчёт полётов на мече тоже интересно. Рискну предположить, что тебя учил Цзян Чэн. В своё время он был вторым после меня.       — Правда? — удивился Цзинь Лин. Дядя не слишком распространялся о своих достижениях и не любил хвалить себя там, где это не касалось воспитания в племяннике покорного сыновьего духа. Зато о достижениях Вэй Усяня он никогда не молчал.       Вэй Усянь, у которого обычно язык был как помело, довольно осторожно говорил о прошлом, будто боялся, что разозлит Цзинь Лина случайно оброненной фразой. Похоже, Цзинь Лин был слишком строг с ним, но нельзя было признать, что это отношение было незаслуженным. Всё же Вэй Усянь наломал достаточно дров, чтобы спровоцировать подобное. И поразительно было то, как Вэй Усянь сразу увидел истину. Он знал своего шиди лучше, чем Цзинь Лин был готов признать вслух. Как же получилось, что два человека, настолько дорожившие друг другом, что до сих пор не могли это отпустить, разбили друг другу сердце?       В свою очередь юный глава Цзинь тоже не слишком охотно распространялся о своих сокровенных воспоминаниях. Если сначала он злился на то, что Вэй Усянь даже не желает узнать о них, то теперь в душе юноши внезапно воспылала ярая ревность, вызвавшая желание прижать драгоценные сокровища памяти к груди и никому не отдавать. Пусть раньше он пренебрегал беззаботным временем, проведённым рядом со своим дядей, сейчас Цзинь Лин начал осознавать, насколько же легче и ярче была его жизнь, когда в ней появлялся Цзян Чэн. И всё же Вэй Усянь внимательно слушал, от любопытства склоняя голову набок, словно хотел искоса заглянуть Цзинь Лину в душу, и даже не прерывая того в процессе, что, вероятно, требовало немалых усилий для вечно болтливого человека. Иногда он улыбался, иногда уголки его губ опускались сами по себе, безмолвно говоря о сожалении, что Вэй Усянь упустил так много. По крайней мере, ему действительно не было всё равно. Цзинь Лин решил дать ему шанс до тех пор, пока Вэй Усянь его заслуживает. Дядя учил судить справедливо, давая себе полный отчёт о том, где начинается личная предвзятость. Цзинь Лин не забывал своих уроков.       Когда они «убедились», что тропа безопасна вдоль и поперёк, пришла пора прощаться, и тогда Цзинь Лин обратился к Вэй Усяню первым.       — Вэй Усянь, — налегке позвал он, и душа мужчины затрепетала от радости. Впервые в голосе Цзинь Лина не сквозил плохо скрываемый гнев. Как бы юноша ни сдерживался, Вэй Усянь чувствовал напряжение между ними. Но он и не надеялся, что один разговор магическим образом залечит все раны, поэтому не возлагал большие надежды. Оттого удивление получилось настолько ярким.       Он мгновенно отозвался, повернувшись к Цзинь Лину всем телом.       — Помнишь, ты учил меня двум отвратительным словам? — спросил юноша, и глаза Вэй Усяня расширились в узнавании. — Вижу, помнишь. На самом деле, я знал их ещё до этого. А вот тебе следует отведать собственное лекарство и сказать их тому, кто действительно нуждается.       Не став задерживаться, Цзинь Лин встал на меч. Он сказал всё, что хотел. А Вэй Усянь так и остался на тропе, думая о том, как же всего за несколько лет капризный мальчишка успел так повзрослеть. Цзян Чэн действительно проделал огромную работу. В Гусу мужчина летел неспешно, позволяя ветру распылять роившиеся в голове мысли, развевая волосы, словно ласковые пальцы.       Цзинь Лин вернулся в Башню Кои и первым делом решил проведать дядю под предлогом забрать Фею. Цзян Чэн встретил его приподнятыми уголками губ.       — Как прошла охота? — спросил он всё так же мягко, как обычно говорил, когда ему не приходилось быть главой, наставником и родителем. В груди Цзинь Лина мгновенно разлилось уже ставшее знакомым тепло, однако губы сами по себе растянулись в характерном оскале, зеркальное отражение которого он регулярно наблюдал на лице напротив. Усевшись напротив своего дяди, Цзинь Лин рассказал о той жалкой добыче, что им пришлось изловить в лесу. Он специально почти не упоминал о Вэй Усяне и случившемся между ними разговоре, надеясь, что Цзян Чэн сам спросит, но тот молчал, подперев подбородок кулаком и с интересом выслушивая жалобы племянника. Лишь уголки глаз были печально опущены, как бывало всегда, стоило Цзян Чэну подумать о прошлом. Цзинь Лин мечтал навсегда стереть это выражение с его лица.       — Он скучает, — неожиданно заявил юноша.       — Кто? — недоумевающе спросил Цзян Чэн, будто они говорили о разных людях.       — Вэй Усянь. Он действительно соскучился, — уточнил Цзинь Лин. Выражение лица Цзян Чэна стало ещё печальнее, а уголки губ подцепил оскал, острота которого должна была спрятать внутренние слабости.       — О, значит, он таки скультивировал себе сердце. Поздравляю, — сказал мужчина рассеянно, но Цзинь Лин видел, что глаза его смотрели куда-то далеко — во времена, о которых он знал лишь по тихим рассказам.       Через несколько дней Вэй Усянь прислал два письма. В первом он просил Цзинь Лина передать второе Цзян Чэну, ибо тот наверняка попытается разорвать послание, если не упрекнуть его заранее. Следуя совету Цзинь Лина, Вэй Усянь не пытался нагрянуть как гром среди ясного неба, поэтому причин вставлять палки в колёса у юноши не было. Вздохнув, он окинул взглядом беспорядочную вязь иероглифов и поднялся из-за стола. Вот и повод отдохнуть от нудных расчётов, из-за обилия коих уже кружилась голова.       Цзинь Лин отнёс письмо дяде и честно предупредил, от кого оно, на всякий случай предложив выкинуть, если Цзян Чэн не желает его читать. Тот лишь покачал головой и не стал отступать. Он был не из тех, кто не принимал брошенный вызов. Раз Вэй Усяню было что сказать, пусть говорит, а Цзян Чэн и так слишком много показал в храме Гуаньинь. Цзинь Лин предусмотрительно оставил его наедине, тихо напомнив, что будет у себя в кабинете, если дядя захочет поговорить или просто посидеть в компании с чашкой чая. Он не знал, что написал Вэй Усянь и как на это отреагировал дядя, но надеялся, что в итоге не станет хуже. Цзян Чэн только начал приоткрывать раковину, в которой закрылся на долгие годы, и пусть только Цзинь Лин был тому свидетелем, он действительно это ценил, поэтому без сомнения пойдёт и добудет голову Вэй Усяня, если тот всё испортит.       На следующий день юноша с интересом наблюдал за реакцией дяди, но тот и словом не обмолвился о прочитанном письме. Он выглядел спокойным и даже умиротворённым, каким бывал только за закрытыми дверями вдали от чужих глаз. Стоило кому-то постучаться в кабинет, как на лице сама по себе каменела маска, меняя мужчину почти до неузнаваемости. Цзинь Лин всегда поражался этой трансформации. Когда дядя заявил, что хочет проветриться и собирается отправиться на охоту в округе Ланьлин, Цзинь Лин с лёгким сердцем отпустил его, по пришедшему ранее письму догадываясь об истинной причине столь спонтанного желания размяться. Когда дядя вернулся, он выглядел так, будто не знал, какие эмоции должен демонстрировать. На плече у него не успело до конца высохнуть влажное пятно.       — Ты в порядке? — осторожно спросил Цзинь Лин. Фея с лаем бросилась к мужчине, требуя внимания. Цзян Чэн рассеянно погладил её между ушей. Цзинь Лин пожалел, что уже не являлся ребёнком, чтобы так же смело броситься в объятья. Теперь он должен был держать себя достойно, как подобает главе ордена.       — Я… да. Думаю, да, — ответил Цзян Чэн растерянно, и по естеству Цзинь Лина прошлась волна облегчения.       Не удержавшись, он подошёл к дяде и мягко коснулся его руки, чтобы повести за собой. Ладони Цзян Чэна были холодными.       — Этой ночью, пока тебя не было, пионы раскрылись полностью. Я велю подать чай, посмотрим вместе?       Цзян Чэн с лёгкостью согласился и позволил увести себя в сад. Цветами они любовались в полной тишине. Прошли те времена, когда Цзинь Лин безостановочно требовал движения и разговора. Как дядя и говорил раньше, с возрастом он понял прелесть созерцания, особенно когда теперь возможность посидеть в покое без надобности отвечать на письма и принимать гостей с новостями стала для него привилегией, а не данностью. Да и рядом с Цзян Чэном всегда было комфортно вне зависимости от того, чем они занимались, будь то обсуждение нудного процесса прокладывания торговых путей на смену сезона или подобное времяпровождение, когда никто из них не говорил ни слова.       Цзинь Лин предусмотрительно не влезал в дела Вэй Усяня и дяди, позволяя тем самим разобраться в бардаке собственных отношений. У юноши хватало забот в связи с подступающим восемнадцатилетием, к которому он должен был подготовить своё первое большое собрание в Ланьлине самостоятельно. Не хотелось ударить в грязь лицом и подвести дядю, старательно вбивавшего тонны информации в голову племянника, ещё не успевшего до конца выйти из подросткового возраста. Подумав, Цзинь Лин решил распространить приглашение и на Вэй Усяня, а тот пусть делает с этим что хочет. Струсит — его дело. Цзинь Лин не собирался вилять перед ним хвостом, после нескольких писем и парочки душевных бесед.       Собрание увенчалось ярким успехом: к Цзинь Лину то и дело обращались с похвалами, половина из которых была предназначена для того, чтобы задобрить юного наивного главу. Однако у Цзинь Лина перед глазами был слишком хороший пример, чтобы повестись так просто. Он вежливо склонял голову, время от времени позволял себе изогнуть губы в улыбке, и отвечал исключительно формально, не высказывая фаворизма — если дело не касалось Юньмэн Цзян. Но никому и не казалось странным, что племянник почти во всём полагается на своего дядю, по пятам следуя за ним везде, как верный ученик. Лишь сам Цзян Чэн знал, что в реальности Цзинь Лин разрывался от гордости и умирал от скуки одновременно, желая дожить до конца этого огромного спектакля. Увы, терпеть ему придётся до тех пор, пока не будет спроважен последний гость.       Иногда Цзинь Лин жалел о том, что правила вежливости не позволяют ему развернуться и уйти в свою комнату читать книги и играть с Феей. Теперь он понимал, почему настроение дяди было настолько пасмурным, когда приходило время организовывать и вести собрания, даже если он в этом уже давно набил руку. Подобные мероприятия высасывали все жизненные соки ещё до своего начала. И всё равно Цзинь Лин просиял, когда дядя положил руку ему на плечо и сказал:       — Поздравляю, ты хорошо справился.       — Будто они не вели себя сдержанно из-за того, что ты метал в них кинжалы взглядом, — фыркнул Цзинь Лин, на что мужчина усмехнулся.       — Ты сам неплохо овладел этим навыком. Хоть чему-то не приходится учить тебя часами, — сказал он.       Цзинь Лина распирало от гордости, и он задрал нос так высоко, что мог сломать шею. Цзян Чэн даже не упрекал его в этом — юноша имел право порадоваться. В его возрасте Цзян Чэн даже не думал о столь помпезных делах: он умывался кровью и засыпал под стоны раненых, считая сутки таким образом. Пусть он не смог уберечь Цзинь Лина и даровать тому яркую беззаботную юность, по крайней мере, Цзинь Лин выглядел довольным тем, чего добился. А Цзян Чэн в свою очередь был доволен тем, что всё сложилось наилучшим образом — подобное редко случалось в его жизни.       Той ночью Цзинь Лин спал без задних ног, утомлённый вечной беготнёй и постоянным контролем, а на следующий день они с дядей подробно обсудили все разговоры, что случились во время приёма, расставляя всё по полочками. Договорив о приоритетных партнёрских соглашениях с малыми орденами (часть которых через Цзинь Лина хотела поближе подобраться к Цзян Чэну, но тот всегда был готов сыграть партию на своей территории с особо смелыми), Цзян Чэн замолчал, задумчиво постукивая по чашке пальцем. У него явно что-то было на уме, и он не знал, как это сказать. Но это не было чем-то особо важным — он ещё не покручивал Цзыдянь. Цзинь Лин неторопливо жевал булочку, слушая плеск фонтана в отдалении. Решившись, Цзян Чэн вздохнул и прокашлялся, привлекая к себе внимание.       — Раз тебе восемнадцать, пора подумать о твоей будущей женитьбе.       Глаза Цзинь Лина округлились, а чай едва не встал поперёк горла.       Что?