Пион, влюбившийся в лотос

      Сказать, что Цзинь Лин был в шоке — ничего не сказать. Он даже не думал о женитьбе, ведь у него было так много дел. Так много вещей, которым он не успел научиться в спокойном темпе, вынужденный взрослеть слишком быстро.       И уж тем более он не ожидал услышать нечто подобное от своего дяди из всех людей. Если бы об этом шептались какие-то высокопоставленные господа, Цзинь Лин бы просто сделал вид, что не слышит их или внезапно заговорил на другом диалекте, но дядю невозможно было проигнорировать, именно поэтому его внезапное предложение молотом опустилось на голову едва достигшего восемнадцатилетия юноши. Цзинь Лин был поражён и даже обижен, ибо сам Цзян Чэн так и не взял себе жену, но зато решил досаждать племяннику с этим.       — Я не думал об этом, — честно запротестовал Цзинь Лин, опустив чашку на стол от греха подальше. Кто знает, чем его решат шокировать вдогонку.       Цзян Чэн вздохнул повторно. Он сам не был слишком рад, что проводил этот разговор — в его мечтах Цзинь Лин бы имел шанс спокойно вырасти, найти любовь всей своей жизни, как его родители, и жениться по желанию. Но политика не всегда предусматривала исполнение сокровенных желаний, и даже Цзян Чэну пришлось обрасти толстым панцирем, чтобы научиться с достоинством отвергать свадебные предложения. В итоге он даже составил этот дурацкий список требований, за который мать устроила бы ему взбучку в юности, но на войне все средства хороши. Цзян Чэн привык быть один, он привык справляться с любыми невзгодами и грудью бросаться на любую опасность. Но он не хотел, чтобы Цзинь Лин стал таким же, добровольно заковав себя в цепи обязанностей и лучших помыслов.       — Ты и не должен был думать об этом, у тебя не было времени для такого. Я просто намекаю, что времени не так уж и много, а летит оно быстро, поэтому сейчас, когда всё более-менее утряслось, тебе стоит задуматься о том, каким будет твой выбор, — почти снисходительно сказал Цзян Чэн. По нему было видно, что он бы отдал что угодно, лишь бы не вести этот разговор. Тогда почему он продолжал?       — Я не хочу выбирать, — заупрямился Цзинь Лин, и брови дяди сошлись к переносице в первом признаке сдерживаемого недовольства.       — Я понимаю, но это не вопрос желания, а… воспринимай это как ещё одну обязанность, с которой тебе предстоит столкнуться, — попытался вразумить племянника он, однако Цзинь Лин взъелся ещё больше.       — Но ты же не столкнулся! И я не слышал, чтобы тебя за руку вели бить три поклона, — возразил он.       Цзян Чэн тяжко вздохнул, ожидая подобной реакции. Цзинь Лин брал с него пример там, где этого не следовало делать. Лучше бы он так охотно впитывал его другие наставления.       — Я — это совершенно другой случай. В то время обстоятельства были иными, и мне действительно было некогда заниматься такими вопросами. У меня за спиной были угли и пепел, среди людей — по большей части бродяги и старики. Потом свадьба сестры, потом Вэй Усянь, потом… всё остальное.       «Потом я должен был растить ребёнка, хотя понятия не имел о том, как это делать», — повисло недосказанным. Цзян Чэн медленно вдохнул, чтобы продолжить:       — Я веду к тому, что ты не обязан заняться этим прямо сейчас и завтра прийти ко мне за благословением. Однако я намекаю, что тебе стоит задуматься, если ты не хочешь, чтобы решение было принято за тебя, — закончил свою мысль мужчина. Нахмуренное в недовольстве лицо Цзинь Лина являлось отражением его собственного. Цзян Чэн понимал его возмущение — сам не был доволен древней традицией договорного брака, чаще ломавшего жизни, чем сводившего возлюбленных. Не все были такими везучими, как родители Цзинь Лина, да и они сами не сразу пришли к своему краткосрочному счастью.       — Но я не обязан этого делать. Ты же объявил своего главного ученика своим преемником. Почему я не могу так сделать в будущем? Ты сам говорил, что Цзинь Люань справляется с делами ордена лучше, чем я, — продолжил стоять на своём юноша, не собираясь отступать.       — Если я добровольно решил не связывать себя с кем-то, ты не должен идти по моим стопам, А-Лин. Я неправильно выразился, это не полностью обязанность для тебя. Я хочу, чтобы тебе удалось найти человека, с которым ты рука об руку сможешь пойти по жизненной тропе, — сказал Цзян Чэн почти в безысходности. Когда Цзинь Лин подрос, переупрямить его стало почти невозможно. — Отношения моих родителей были открытым секретом для всех, и они не были… идеальным образцом любящей супружеской пары. Я всю жизнь наблюдал за тем, как отец страдает по другой, пока моя мать страдала от его безучастности. И я не хочу, чтобы нечто подобное постигло тебя в будущем. Поэтому перестань распушать перья, успокойся и подумай над тем, с каким человеком ты бы хотел провести жизнь.       Цзинь Лин замолчал и не стал спорить, на что Цзян Чэн удовлетворительно кивнул, вернувшись к почти остывшему чаю. Он посчитал, что выполнил свою часть опекунского долга, вбив в голову племянника немного благоразумия и таки сумев наставить его на путь истинный. Но Цзян Чэн даже не подозревал о том, что творилось у Цзинь Лин в голове в этот самый миг.       Стоило юноше услышать риторический вопрос о том, с кем он хотел бы провести всю свою жизнь, как в голове ярким фейерверком взорвалось слово «ты».       Раньше Цзинь Лин смущался, наблюдая за тем, как девочки держатся за руки во время прогулок, и смотрел на свою собственную ладонь, представляя, как решится подойти к одной из них и предложить прогуляться вместе с ним. Следом он краснел до корней волос, когда адепты Юньмэн Цзян без капли стеснения сбрасывали с себя одежды и бежали плескаться в озёрах, дурачась, брызгая друг в друга водой и беззастенчиво касаясь. Фаза принятия интереса к своему полу прошла для Цзинь Лина тяжело, ибо не было кого-то, с кем он мог поделиться своими переживаниями, а единственным примером обрезанного рукава был Мо Сюаньюй, следом за которым появился Вэй Усянь. Не самые лучшие ассоциации. Потом симпатии Цзинь Лина сошлись на смелом и открытом Лань Цзинъи, позволив воспылать юношеской страсти. Но и этот порыв Цзинь Лин успешно пережил наедине с собой, а потом у него просто не было времени думать о свежем ветре и светлой луне. Вдобавок к этому перед глазами ещё был… не слишком удачный пример Цзинь Гуанъяо и пример Цзян Чэна как человека, спокойно и даже счастливо живущего без уз брака, связывающих по рукам и ногам. Цзинь Лин подсознательно равнялся на него и без труда убедил себя в том, что чувства являются лишней ступенькой на его карьерной лестнице. Но в этот самый день он осознал, что его «хочу быть как он» на самом деле являлось «хочу быть с ним». И мысль эта была поистине пугающая в своей простоте, ведь как ни крути, а именно Цзян Чэн был тем человеком, которого Цзинь Лин хотел бы видеть рядом с собой день и ночь.       И после этого дня плотина будто бы дала трещину, пропустившую первые капли чувств, которые не должны были родиться. С тех пор не было Цзинь Лину покоя. К счастью, сочтя свой долг перед племянником выполненным, Цзян Чэн перестал его беспокоить, но он даже понятия не имел, что творилось в голове у его непутёвого племянника. А творилось там многое. Долгие часы перед сном Цзинь Лин прокручивал в голове мысль «как же я до такого дошёл». Он даже всерьёз попытался представить себе партнёра по жизни, каким бы хотелось его видеть. Возвращался к воспоминанию о девушках, чьи скромные улыбки заставляли уши краснеть, но теперь всё это казалось детской игрой перед тем, с чем юноше пришлось столкнуться сейчас. Теперь воображаемый «партнёр» в его голове приобрёл острый, как клинок, взгляд, тонкие бледные губы, так естественно искривляющиеся в ухмылке. Иногда, случайно цепляясь взглядом за руки дяди, Цзинь Лин думал о том, как бы его пальцы ощущались, если бы были переплетены с его собственными. Теперь он не позволял себе коснуться мужчины никоим образом, будто от одного простого прикосновения все его мысли могли стать реальностью. И самым ужасным было то, что эти чувства проросли почти незаметно, будто они всегда были рядом с Цзинь Лином, пока он не замечал их, а потом череда осознаний шквалом свалилась ему на голову.       К счастью, Цзинь Лин успел благополучно перерасти тот период, когда он с головой бросился бы в новообразовавшиеся чувства — нынешняя ситуация была несколько затруднительной для подобных выходок. Поэтому он был методичен и осторожен в изучении того, чем было захвачено его сердце. И это действительно была интересная несуразица. В некоторые дни Цзинь Лин готов был с размаху ударить себя ладонью по лбу так, чтобы красный след держался десятки минут и пульсировал в напоминание о том, что Цзинь Лин сам дурак. Тоска по Цзян Чэну не была той, какую он испытывал по отношению к Лань Цзинъи. Если последнее было подобно высекаемым искрам, пляшущим по коже от желания ударить и в то же время притянуть к себе за ворот и разделить одно дыхание, напряжённо смотря в глаза, то чувства к Цзян Чэну накатывали на Цзинь Лина медленно, словно мелкие волны, омывающие плечи, когда ты заходил в озеро слишком далеко. Разумеется, эта влюблённость будет подобна воде — всё-таки там был дом этих чувств.       В итоге, Цзинь Лин прошёл свою ускоренную версию стадий принятия. Первой же мыслью, идущей за той, что обозначала Цзян Чэна как прекрасного кандидата в свадебные партнёры, шла мысль: «Нет. Ты думаешь так, потому что вы буквально живёте вместе». Но это же только подтверждало теорию, доказывая её на практике! И так начались занимательные внутренние дебаты, растянувшиеся на месяцы. Цзинь Лин был осторожен, чтобы не сдать себя и не навлечь лишних вопросов. Он держался идеально, как подобало главе ордена. Никто даже не догадался бы о том, какой бардак творится в голове у этого главы, которого с размаху ударил запоздалый пубертат. Цзинь Лин занялся молчаливым созерцанием, но ничем хорошим это не закончилось — в один прекрасный день он просто застыл посреди тренировки, ошарашенный мыслью: «О нет, он уже давно нравится мне как мужчина, почему я не замечал этого раньше?» Все эти тихие вечера, когда его дядя снимал с себя личину Саньду Шэншоу и позволял Цзинь Лину увидеть самые мягкие и беззащитные свои стороны. Тогда же Цзинь Лин открыто изучал его взглядом и даже не задумывался о причине столь внезапного внимания. Теперь он понял, что только Цзян Чэн удостоился подобного. Тот же Цзинь Люань, проводивший с Цзинь Лином больше времени, чем считалось приличным, не удостаивался долгих томных взглядов, хотя объективно был красивым юношей. Если бы в жизни Цзинь Лина не появились эти странные чувства к его дяде, возможно, он бы присмотрелся получше.       А Цзян Чэн действительно был прекрасен, и только слепой не признал бы этого. Теперь Цзинь Лин мысленно зачитывал любой учебник из своего детства, стоило ему подумать о том, смог бы он обхватить талию мужчины одной рукой полностью. Теперь он был достаточно высоким для этого. Они сравнялись в росте, и это придавало Цзинь Лину лишний грамм уверенности — он не чувствовал себя глупым подростком. Теперь он был глупым мужчиной. А его дядя даже не подозревал, что за чувства снедают его непутёвого племянника, внезапно притихшего и будто бы повзрослевшего ещё больше. Цзян Чэн полагал, что разговор о свадьбе так сильно взбудоражил Цзинь Лина и заставил задуматься о своём будущем. Что же, пусть думает.       Но в реальности голову юноши заполняли отнюдь не возвышенные мысли о строительстве семьи. Точнее, об этом тоже, но совершенно не в том плане, в каком хотел бы услышать об этом Цзян Чэн. Поэтому Цзинь Лин и молчал, тайком смакуя свои расцветающие чувства. Теперь из бесполого воспитателя-наставника Цзян Чэн превратился для него в красивого мужчину с прекрасными манерами, не дающим заскучать характером и высоким уровнем интеллекта, позволяющим поддержать беседу во множестве разных тем. Цзинь Лин хотел быть достойным его. Будучи неглупым человеком, он прекрасно понимал, что сейчас напоминает желторотого птенца, впервые дорвавшегося до облаков и познавшего глубину неба. Пусть он не нуждался в наставлениях каждый час своего дня и мог справиться со множеством дел самостоятельно, он всё ещё оставался ребёнком в золотом гуане в глазах других — его дяди включительно. Это стало тем, что толкнуло Цзинь Лина на саморазвитие. Знал бы об этом его дядя, всё детство выдумывавший разные аргументы, что должны были призвать его племянника учиться, он бы надорвал живот от смеха. А Цзинь Лин тем временем с краснеющими ушами чередовал «возвышенную» литературу с разного рода жёлтыми книгами, что должны были ознакомить его с прелестями парного совершенствования в разных его… аспектах. К любому вопросу он желал подходить полностью подготовленным и вооружённым знаниями.       Разумеется, Цзинь Лину ещё в детстве наставники ясно втолковали разницу между мальчиками и девочками, а с возрастом натаскали в вопросах межполовой этики, что должно было уберечь от нежелательных последствий хаотичного стремления изучить всё самостоятельно. Отчасти это стало тем, что отбило у Цзинь Лина то самое подростковое любопытство, что сопровождалось тайно украденными поцелуями и прятками по разным углам в стремлении укрыться от строгого взора родителей. Цзинь Лин уже знал, что к чему, у него не было смысла проверять на себе со случайным человеком ради простого «попробовать». Тем более, у него были не самые лучшие отношения с молодёжью в Башне Кои, что лишь больше отбило интерес. А вот сейчас, когда в его возрасте многие уже начинали думать о создании семьи, Цзинь Лин очень даже заинтересовался. Его наставники плакали бы ручьями, знай они, чем закончились их уроки для непутёвого ученика. Но Цзинь Лина не слишком беспокоила эта мысль. Его беспокоило то, что он не мог удержаться от определённых реакций, стоило только подумать, что на месте одного из героев книги может оказаться он, а на месте другого — Цзян Чэн. Цзинь Лин ещё не был морально готов к настолько радикальным действиям — он лишь совершал предварительное исследование исключительно с чистыми помыслами! Но в то же время на спокойный сон после увлекательного чтива можно было не надеяться. Как и на шанс посмотреть дяде в глаза на следующий день после того, как ты представлял его в таком виде, о каком и подумать стыдно при свете дня. Однако Цзинь Лин поднаторел в том, чтобы выглядеть дежурно отчуждённо (учился у лучших), поэтому Цзян Чэн продолжал оставаться в блаженном неведении.       Дни, когда дядя возвращался в Юньмэн (теперь он мог остаться там даже на два месяца, не боясь, что в Ланьлине всё пойдёт прахом без его чуткого руководства), были лучшими и худшими для Цзинь Лина. С одной стороны он получал шанс остудить голову (не то чтобы это слишком помогало остудить чувства, формировавшиеся годами почти без его ведома), а с другой стороны это значило, что Цзян Чэна не будет рядом, чтобы составить ему компанию во время завтраков и ужинов, разделённых в уютном молчании или за тихими беседами. В некоторые дни Цзинь Лин был готов на стенку ползти, едва удерживая своё самообладание, чтобы не превратиться в томно вздыхающую у окна девицу. Но ещё хуже были моменты, когда Цзян Чэн возвращался. Цзинь Лин встречал его с заложенными за спину руками, уже велев слугам заняться вещами, и мог лишь тёплой улыбкой показать Цзян Чэну частичку того, что творилось у него на душе. Страшнее было только то, что Цзян Чэн так же тепло улыбался в ответ, когда никто не видел. Будто он тоже скучал и хотел увидеть Цзинь Лина как можно скорее. Будто не вынужден был покидать дом ради того, чтобы устроить будущее своего племянника, не имевшего никого из семьи рядом, чтобы всецело довериться.       Цзян Чэн заметил, что Цзинь Лин будто бы вибрировал под кожей время от времени. Возможно, юноша слишком утруждал себя смирным сидением в кабинете и деловыми поездками по округе, сопровождающимися тем же сидением уже в чужих кабинетах. Сжалившись над ним, однажды Цзян Чэн взял Саньду и выставил племяннику выгодное предложение, от которого невозможно было отказаться.       — Давай потренируемся, я давно не проверял твои навыки.       Сначала лицо Цзинь Лина вытянулось от удивления, а затем он улыбнулся так широко и ярко, будто стремился затмить Вэй Усяня в этом непростом искусстве. По сердцу Цзян Чэна прокатилась волна тепла от осознания, что Цзинь Лин всё ещё способен так улыбаться. В его девятнадцать Цзян Чэну казалось, что его лицевые мышцы атрофировались, ибо было не так много вещей, способных заставить его улыбаться. А между смертью сестры и разрешением воспитывать Цзинь Лина они пропали вовсе, и меж бровей Цзян Чэна навсегда залегла складка. Если бы не высокий уровень совершенствования, это наверняка закончилось бы морщинами в двадцать, но тут Цзян Чэну повезло.       После того, как вскрылась правда о его золотом ядре, Цзян Чэн испытывал некоторые трудности с совершенствованием. До отклонения ци не дошло, ибо он физически не мог позволить себе такую роскошь, когда Цзинь Лин нуждался в поддержке и наставлении, но теперь, если Цзян Чэн улыбался (что всё ещё было не слишком частым явлением), в уголках его глаз залегали едва заметные «лучики», чуть прибавлявшие возраст к обычно моложавому лицу. Теперь, когда Цзинь Лин решил вымахать до нереальных размеров, будто стремился обогнать своего отца, они действительно походили на братьев, а не на дядю и племянника. Лишь глубина взгляда выдавала возраст Цзян Чэна.       — Я думал, ты никогда не предложишь! Я стал ещё лучше, пусть времени тренироваться не так много. Даже Цзинь Люань теперь просит о пощаде. — Услышав это, Цзян Чэн приподнял брови, потому что маленький Цзинь неплохо обращался с мечом на его памяти. Он даже не догадывался, что Цзинь Лин просто загонял своего несчастного подчинённого просьбами о спарринге, и тот молил о пощаде скорее из нежелания продолжать. Теперь, когда жертва сама нашла его главу, Цзинь Люань мог вздохнуть с облегчением и вернуться к ревизии обучения юных адептов.       Решив устроить небольшое развлекательное шоу для обитателей Башни Кои, решивших, что их глава совсем пылью покрылся, Цзян Чэн и Цзинь Лин переоделись в одежды простого плана, не сковывающие движения, и направились к тренировочной площадке. Лишь головные уборы, зеркально ровные спины и приподнятые подбородки выдавали высокое положение этих двоих. А их мечи можно было узнать везде.       Этот день Цзинь Лин официально назвал самым насыщенным за девятнадцать лет своей жизни. Когда они скрещивали мечи в детстве, дядя безбожно поддавался ему, не желая ранить ребёнка или слишком сильно задеть его гордость, что непременно случилось бы в результате мгновенного проигрыша. Теперь же он мог хоть немного размять кости и показать часть своих способностей. Тем более, Цзинь Лин не соврал насчёт того, что улучшил свои навыки, — с ним действительно интересно было сражаться за счёт того, как юноша совмещал практически несовместимые стили боя Юньмэн Цзян и Ланьлин Цзинь, ведь оба он изучал с детства и воспроизводил так же просто, как дышал. Цзян Чэн просто был великим мастером меча, которому было не так много равных в нынешнем мире, поэтому он был рад возможности столкнуться с интересным соперником, способным ненадолго занять его разум. А небывалый энтузиазм Цзинь Лина был заразителен, заставляя кровь закипать в жилах.       Пока Цзян Чэн методично отмечал прогресс племянника и просто хорошо проводил время, Цзинь Лин ликовал душой и благодарил небеса за то, что не отвернулись от него. Шанс увидеть Цзян Чэна в движении был уникальным и оттого особо ценным. Цзинь Лин всегда восхищался тем, как Цзян Чэн не просто подчинил себе меч, но и сделал его продолжением себя, двигаясь в едином ритме. Юноша всю жизнь пытался угнаться за этим чувством, но сейчас, когда его разум был в абсолютном беспорядке, это было почти нереально. Поэтому его резкие выпады и почти молниеносные движения радикально контрастировали с плавными движениями главы Юньмэн Цзян. Однако, судя по тени ухмылки, Цзян Чэн всё же наслаждался спаррингом, что невероятно грело душу. Цзинь Лин сам чувствовал, как он вырос, вспоминая свои упрямые попытки бросаться напролом в детстве. Подобная тактика в основном была навеяна тем, что в драках она работала лучше всего, и Цзинь Лину просто понадобилось время, чтобы осознать, что бой на мечах это совершенно другой профиль. Зато теперь он мог провести полноценную битву с самим Саньду Шэншоу, не стыдясь своих неловких движений и неотточенных техник. А шанс наблюдать за естественными изгибами тела мужчины определённо стоил нескольких пропущенных синяков, и Цзинь Лин ни о чём не жалел. Да и раскрытые рты младших учеников (среди которых ещё несколько лет назад мог быть он сам) подогревали эго юноши.       Со временем Цзинь Лин полностью подчинил себе своё же сердце, после чего наслаждаться присутствием дяди стало куда легче — он не рисковал выдать себя глупым влюблённым взглядом. Однако от этого его чувства не испарились и не приуменьшились — они будто бы росли с каждым днём, пока Цзинь Лин медленно открывал для себя новые стороны человека, которого он устами звал дядей, а за закрытыми дверями украдкой у себя в мыслях — Цзян Ваньинь. Цзинь Лин здраво оценивал ситуацию и понимал, что в глазах дяди он наверняка долго будет выглядеть ребёнком, даже если обрастёт бородой и заведёт пятерых детей. Поэтому не было смысла изводить себя напрасными надеждами. Цзинь Лин исполнял данное себе в прошлом обещание защитить самого дорогого ему человека и просто радовался, что у него есть такая возможность. Единственной преградой были свадебные предложения, от которых приходилось ловко уклоняться, оправдываясь тем, что у него слишком много дел в ордене, чтобы думать о подобном. Дядя (по совместительству человек, добившийся того, что к нему даже не пытались подходить с такими предложениями) лишь покачивал головой, показательно вздыхая, чем заслуживал острые взгляды племянника в свою сторону, якобы говорящие: «И ты туда же?»       Когда Цзян Чэн отправился в Юньмэн на целое лето (с настояния Цзинь Лина, воспылавшего небывалым энтузиазмом заставить своего дядю отдохнуть в родных пенатах, хоть на сезон забыв о постоянных перелётах), этим Цзинь Лин одновременно вонзил клинок себе же в ногу, но он сделал это неспроста — у него давно назрел план! У покоев Цзян Чэна был свой задний двор, потому что мужчина любил тренироваться с рассветом, не желая совсем постареть и покрыться плесенью. Цзинь Лин мгновенно исполнил его желание, убедившись, что у дяди будет как можно больше пространства. А теперь он решил пойти ещё дальше.       Памятуя о том, как дядя тоскует по дому, Цзинь Лин решил сделать единственно верное — принести его дом в Ланьлин Цзинь. Он нанял лучших садоводов, чтобы проконсультироваться насчёт выращивания лотосов в их условиях, разузнал о самом оптимальном времени для их рассады и как следовало создать подходящую среду, чтобы цветы прижились и регулярно радовали глаз. Цзинь Лин слышал, что в Башне Кои когда-то был лотосовый пруд, но его со временем убрали, так как лотосы не вписывались в общий пейзаж. На это Цзинь Лин хотел плевать с высокой колокольни — он собирался реализовать свой план любой ценой. Ради этого глава ордена Цзинь даже не гнушался снять свой величественный гуань (вдали от чужих глаз, разумеется, — он не был настолько безрассуден), закатать штаны и рукава, чтобы к концу дня перемазаться в грязи. Увидел бы это кто-то, не являвшийся садовником или Цзинь Люанем, — наверняка поползли бы слухи о том, что глава Цзинь сошёл с ума от перенапряжения. Цзинь Лин же просто нашёл себе занимательное хобби: было во взращивании цветов что-то медитативное.       Он чуть не сгрыз все ногти на руках в страхе, что к прилёту дяди цветы не успеют распуститься, испортив грандиозный сюрприз. Но, похоже, Цзинь Лин был не таким уж плохим человеком, и небеса встали на его сторону.       Когда Цзян Чэн ступил на землю, впереди его ждал едва ли не вибрирующий от нетерпения племянник, усиленно старающийся это скрыть, но Цзян Чэн не просто так наблюдал за его взрослением вот уже почти как двадцать лет. Время действительно летело всё быстрее с каждым годом.       — Я вижу, что ты что-то натворил и хочешь мне показать. Веди, — сказал мужчина снисходительно, и глаза юноши превратились в блюдца, будто он без слов вопрошал: «Как ты узнал?»       Получив одобрение, Цзинь Лин не стал медлить и почти буквально потащил дядю за собой, то и дело оглядываясь, будто Цзян Чэн вдруг мог заплутать в знакомых коридорах без чужой помощи. Тот с каждым шагом был заинтригован всё больше тем, что же смогло превратить Цзинь Лина в избалованного нетерпеливого ребёнка снова. Когда Цзян Чэн узнал причину, его лицо вытянулось в удивлении, а полусонные с долгой дороги глаза шокировано раскрылись, пока мужчина рассматривал будто сошедший с картины пейзаж, совершенно не вписывавшийся в общую картину искусственной изящности.       Заметив, что его дядя не находит слов и явно пребывает в недоумении, Цзинь Лин счёл нужным объясниться. Деловито заведя руки за спину, он принялся вещать тем голосом, каким обычно отчитывался на собраниях:       — Я заметил твою ностальгию по дому и взял на себя наглость попытаться привнести хоть каплю чего-то знакомого сюда. Можешь считать это моей благодарностью за годы помощи, я слишком долго висел у тебя на шее без всякого отклика, — сказав это, он жадно впитывал реакцию Цзян Чэна, будто стремился отпечатать её у себя на подкорке. Цзян Чэн молчал, бегая взглядом по рядам цветов, словно по столбцам в свитках. Он приоткрыл рот, но с обсохших из-за попутного ветра губ не сорвалось и звука. Цзян Чэн сомневался, что в мире хоть кто-то мог шокировать его после всего, что выпало на его долю в жизни, но каким-то образом его импульсивный племянник сумел это сделать. Заметив отсутствие какого либо отзыва, Цзинь Лин смягчил свой голос и продолжил уже тише: — Я посадил их сам под надзором садовников, не волнуйся. Эти цветы настоящие и будут радовать твой глаз, пока ты будешь этого хотеть.       Цзян Чэн всё ещё ничего не ответил. Каждое новое слово возносило его на новый уровень удивления. Посадил? Своими руками? Теперь Цзян Чэн осознал, почему Цзинь Лин был так нетерпелив в стремлении спровадить его в Юньмэн, хотя раньше выглядел, как побитая собака, каждый раз, стоило Цзян Чэну отлучиться по делам. Первой мыслью мужчины стало осознание того, что племянник наконец вырос и устал от него, как полагалось. Он даже предположить не мог, что в голове Цзинь Лина всё это время созревал такой коварный план.       Поняв, что дядя может стоять на одном месте ещё сутки, ибо его разум никогда не догонит действительность, Цзинь Лин снова взял всё в свои руки в буквальном смысле: он нерешительно положил ладонь на поясницу Цзян Чэна (он собирался коснуться плеча, но рука будто сама нашла верное положение, подчинившись его тайным желаниям) и мягко подтолкнул того вперёд, заставив двинуться. Будто ожив, Цзян Чэн уже самостоятельно подошёл к пруду, рассматривая изящные бутоны. Лотосы никогда не сравнятся в красоте с возвышенными пионами, но для Цзян Чэна эти цветы ассоциировались с домом, уютом, порядком и спокойствием. При одном взгляде на светлые лепестки он почувствовал, как внутри него расслабилось что-то, о напряжении чего он не подозревал.       — Можешь потрогать. Как я говорил, они живые, — подсказал Цзинь Лин, и Цзян Чэн наклонился, чтобы пальцами ощутить нежную текстуру лепестков. Его сердцебиение непроизвольно ускорилось, а дыхание сбилось, застряв поперёк груди. Цзян Чэн привык держать все свои чувства под контролем, потому что ничего хорошего не случалось, когда он давал им волю, но в этот самый момент Цзинь Лин, сам того не зная, нанёс ему удар под дых. Цзян Чэн не помнил, когда в последний раз был настолько взволнован чем-то. Ему казалось, что его рёбра сейчас треснут под напором хлынувших чувств. Он не привык, что кто-то тратил столько времени и усилий для него, и уж точно не ждал инициативы от своего избалованного племянника, но Цзинь Лин сумел поразить его, тем самым переиграв.       — Спасибо, — выдавил из себя Цзян Чэн, когда смог говорить хоть как-то, пусть это и было похоже на влажное карканье. — Ты не должен был этого делать: я всё равно не живу тут так долго теперь.       — Но я хотел, чтобы каждый раз, когда ты возвращался, рядом с тобой была частичка дома, — честно сказал Цзинь Лин. Глаза Цзян Чэна жгло, но они оставались сухими. Ему показалось, что он задыхается, будто в какой-то момент случайно ушёл под воду. В итоге самым опасным оружием против него оказалась простая доброта, и Цзинь Лин, встретивший столько жестокости в жизни, каким-то образом овладел этим незримым клинком. Цзян Чэн поверить не мог, что этот пруд своими руками засадил тот самый мальчишка, что когда-то из-под палки соглашался потренироваться лишний час. — Тебе же нравится? Я надеюсь, я ничего не нарушил этим жестом и не оскорбил тебя, я никогда не преследовал подобных намерений.       Совершенно наоборот — Цзинь Лин преследовал только высшие цели. Не имея шанса выразить свои истинные чувства, он хватался за любой шанс безмолвно прокричать о своей любви.       — Нет, ты ничего не нарушил, — покачал головой Цзян Чэн, продолжая завороженно поглаживать лепестки. — Я просто… сбит с толку. Никто не делал для меня ничего подобного.       Услышав это, Цзинь Лин воспылал праведным гневом. Его дядя заслуживал звёзды с неба, стоило ему сказать, что те радуют взор! Так как гордость развязала ему язык, юноша поспешил поделиться этим:       — Если ты захочешь, я засажу все сады лотосами.       Цзян Чэн влажно рассмеялся. Когда-то он знал человека, готового совершить похожий подвиг.       — Не стоит. Подумай, что о тебе скажут, это наверняка неправильно воспримут, — сказал он, по привычке принявшись наставлять племянника.       — Мне плевать, что обо мне скажут, — фыркнул Цзинь Лин, упёршись, будто ему снова было пятнадцать.       — Мне достаточно этого. Спасибо, — мягко признался Цзян Чэн, внезапно сменив строгость на милость.       Цзинь Лин смотрел на его спину, перенося вес с ноги на ногу. Ему самому этого было недостаточно, и сейчас все потайные желания будто с цепи сорвались, пустив его хвалёный самоконтроль под откос. Цзян Чэн выглядел маленьким и беззащитным, как когда-то на полу храма Гуаньинь, когда его сердце дало трещину, и чувства выскользнули из кончиков пальцев, пролившись горькими слезами. Тогда Цзинь Лин был невероятно зол, что стало толчком для воспылавшего желания защитить этого человека. Сейчас же на место огня пришла небывалая нежность, теплом разлившаяся в груди. Он желал подарить этому человеку всё, чего только возжелает его золотое сердце. Цзян Чэн без сомнений был готов положить жизнь на исполнение желаний своего племянника, и для Цзинь Лина было естественно ответить ему точно тем же. В итоге семейная признательность гармонично смешалась с желанием порадовать возлюбленного, и чувства заполнили юношу до краёв, покалывая кончики пальцев, непроизвольно подёргивающиеся.       — Знаю, прозвучит глупо, ведь мне уже почти двадцать… но мы давно не обнимались. Можно тебя обнять? — спросил Цзинь Лин почти беспомощно, чувствуя, что сам расплачется, если ничего не сделает, чтобы хоть немного дать волю своему сердцу.       — Тебе не стоит спрашивать меня о таком, когда мы вдвоём. Я и так не дал тебе достаточно, — ответил Цзян Чэн и выровнялся, всё ещё не решаясь посмотреть в не по годам взрослые глаза племянника. Та часть его, что всегда оставалась за семью замками, ехидно шептала, что Цзян Чэн не заслуживает ничего из того, что получил. Он был строг с Цзинь Лином в детстве, иногда слишком. Мог сорваться на него и повысить голос. Оттолкнул, когда Цзинь Лин хотел оказать ему поддержку в храме Гуаньинь. Шёпот продолжал и продолжал, перечисляя даже самые мелкие ошибки.       Получив своё «добро», Цзинь Лин развернул дядю за плечи и прижал к себе с такой силой, будто стремился соединить их в одно целое. Теперь дыхание Цзян Чэна вполне физически встало поперёк груди, и он обнял племянника в ответ так же крепко, действием стремясь выразить всю ту благодарность, что не мог сказать словами.       — Ты дал мне достаточно. Благодаря тебе я такой, каким являюсь сейчас, — тихо признался Цзинь Лин, боясь, что гулко бьющееся сердце раскроет все его секреты. Но Цзян Чэн был слишком поглощён собственными разбушевавшимися эмоциями, чтобы заметить подвох. Руки Цзинь Лина окрепли с годами и утратили юношескую тонкость. Из-за того, как щека Цзинь Лина прижималась к его уху, Цзян Чэн осознал, насколько этот мальчишка вырос не только мысленно. Теперь слова Вэй Усяня о том, что Цзинь Лин будто бы навёрстывает всё упущенное в росте, не казались такой уж шуткой. Цзян Чэну не приходилось округлять спину, чтобы податься навстречу. Они были на равных.       Цзян Чэн и не представлял, как на самом деле его легко любить. Он отдавал всего себя тому, что считал дорогим и близким, совершенно ничего не требуя взамен. Даже простой лотосовый пруд был способен растрогать его до сухих слёз, и сердце Цзинь Лина будто не помещалось в грудной клетке — настолько много всего он испытывал. Это был первый раз за долгие годы, когда Цзинь Лин позволил себе прикоснуться к дяде дольше, чем на мгновение, и это ощущалось так прекрасно, что он готов был остановить само время, чтобы не расцеплять рук и не отпускать Цзян Чэна.       «Прости меня за то, что я люблю тебя не так, как ты этого ожидаешь. Но ты единственный человек, ради которого я своими руками выкопаю пруд посреди сада», — подумал он и прижался щекой к волосам Цзян Чэна, вдыхая запах дорожной пыли, смешавшийся с лёгким запахом пота. Похоже, Цзян Чэн очень спешил вернуться к племяннику.       Тем вечером они ужинали во дворе Цзян Чэна, чтобы созерцать лотосы, отбрасывавшие тени на воду в свете катящегося к горизонту солнца. Цзян Чэн чувствовал себя умиротворённым, будто действительно не покидал Пристань Лотоса, а отошёл на пару часов. Будто если он обернётся, его встретит родная скромно обставленная комната, а не вычурно украшенные покои.       Так как он не планировал покидать комнату больше до следующего дня, Цзян Чэн вымыл голову и лениво собрал волосы в хвост, не беспокоясь о своём внешнем виде, ведь единственным, кто увидит его, будет Цзинь Лин — а он уже привык. Цзинь Лин искоса поглядывал на своего дядю, жадно впитывая этот его облик. Цзян Чэн состоял из многих сторон, что не суждено было увидеть чужим, и Цзинь Лину выпала честь созерцать их все. И от этого он влюблялся только больше, потому что перед его глазами был не героический образ — рядом с собой он видел человека, способного скучать и тосковать. Казалось, тепло тела Цзян Чэна навсегда впиталось в кожу Цзинь Лина через одежды, и тот немного обуздал пламенные порывы своего сердца. Будучи племянником своего дяди, Цзинь Лин тоже отдавал всего себя тому, что считал важным.       — Не помню, рассказывал ли я тебе об этом когда-то, но твой отец сделал то же самое для твоей матери, — тихо признался Цзян Чэн, пригубив чай.       Цзинь Лин вынырнул из своих мыслей, пару раз моргнув, чтобы сбросить пелену наваждения.       — Что? — переспросил он в недоумении. Дядя неустанно напоминал ему о том, что родители Цзинь Лина любили друг друга и любили Цзинь Лина, желая ему только самого лучшего. Цзян Чэн пытался всячески выразить эту любовь за них, пусть своими способами. Он не хотел, чтобы мальчик чувствовал себя ненужным, ведь из-за каждого угла сочувствующие голоса и так вздыхали «покинутый сирота».       — Моя сестра очень тосковала по Пристани Лотоса, пусть и была рада находиться рядом со своим супругом. И Цзинь Цзысюань, этот павлин, додумался выкопать для неё пруд и посадить в нём лотосы. Он заказывал семена у нас и просил оценить перед тем, как покажет ей, думая, что сестра не догадается о его хитрых планах. Она делала вид, что поверила его байке «тебе надо переселиться во временные покои, потому что мы хотим переделать стены в старых». Мне кажется, она с самого начала догадывалась, что он творит, но молчала. Твой отец угрожал мне расправой, если я проболтаюсь. Я никогда не видел его добровольно пачкающимся в грязи, он всегда беспокоился о своём внешнем виде. Я не знаю, какой была реакция сестры, потому что тогда у меня были другие дела, но в письме она рассказала мне о том, что была очень счастлива иметь частичку дома рядом с собой. Таким образом, Пристань Лотоса всегда оставалась в её сердце, — договорив, Цзян Чэн сглотнул вставший поперёк горла ком. — Они действительно любили друг друга.       Цзинь Лин терпеливо выслушал этот рассказ, не перебивая, когда дядя замолкал на несколько секунд, чтобы собраться с мыслями и просто перевести дыхание. Иногда о счастливых вещах говорить было сложнее, чем о печальных. С каждым новым словом в глазах юноши разгорались звёзды. Под конец сердце билось так, что его можно было ощутить даже в горле, и Цзинь Лин опьянел от эйфории больше, чем от любого вина. Он любил слушать истории о своих родителях, напоминавшие о том, что они были реальными людьми. И он любил, когда дядя рассказывал ему об их совместном прошлом. Но эта история носила особенный привкус, вызвавший в душе Цзинь Лина ни с чем несравнимое ликование. Цзян Чэн говорил об этом жесте как о чём-то трепетном и прекрасном, и это показало Цзинь Лину, что он абсолютно прав в каждом своём действии и своих чувствах.       В этот самый день он сделал свой выбор. Пусть Цзян Чэн никогда не узнает о его желании, Цзинь Лин приложит все усилия для того, чтобы сделать этого человека счастливым. Как оказалось, в этом упрямстве он целиком и полностью наследовал своего отца, и это будто бы стало знаком: ты на верном пути, продолжай.       — Надеюсь, когда-нибудь ты всё же найдёшь человека, настолько же близкого тебе по духу, — с ностальгическим вздохом подвёл итог Цзян Чэн. Он даже не подозревал, что Цзинь Лин уже исполнил это желание, и «тот самый человек» находился прямо по другую сторону стола от юноши. Ударившись в воспоминания, Цзян Чэн неожиданно хмыкнул каким-то своим мыслям: — Только пусть эта история не будет таким же бардаком, какой наблюдал я в те годы.       — Какой бардак? — недоумевающе нахмурился Цзинь Лин. Он слышал только романтические истории, рассказывавшие о том, как его отец добивался его матери и какую пышную свадьбу развернули в Ланьлине. Ни о каких бардаках речи не шло.       — Обычно такое не принято рассказывать, но ты уже не маленький мальчик. Думаю, Цзинь Цзысюань закрыл бы мне рот, попытайся я вспомнить эту историю, но он сам виноват, — размыто ответил Цзян Чэн, продолжая туманно улыбаться, взглядом снова возвращаясь в далёкое прошлое.       — Что он сделал?       — Получил кулаком в лицо от Вэй Усяня.       У Цзинь Лина отвисла челюсть. Когда Вэй Усянь вспоминал о его отце, он говорил всегда с неприкрытой тоской и ностальгией. Именно поэтому услышанное стало самым настоящим потрясением.       Повернув голову, Цзян Чэн увидел совершенно ошарашенное выражение лица своего племянника и тихо рассмеялся. Разумеется — образ Цзинь Цзысюаня так возвысили, что все и забыли о том, каким сорванцом тот был в юности. Хотя сейчас, проведя столько времени в Ланьлине и активно наблюдая за ростом Цзинь Лина, воспитывавшегося в Башне Кои, мужчина лучше понимал причины такого поведения. Менее смешно от этого не становилось.       — На самом деле, помолвка твоих родителей была спланирована без их участия, поэтому Цзинь Цзысюань отнёсся к ней… довольно резко. Он сказал пару нелестных слов, чем довёл Вэй Усяня до белого каления и получил по заслугам. Их обоих заставили стоять на коленях в наказание, а Вэй Усянь потом и вовсе вернулся в Пристань Лотоса, — рассказал он, старательно избегая конкретики там, где это могло слишком очернить образ Цзинь Цзысюаня.       — А где вы были? — поинтересовался Цзинь Лин.       — О, мы тогда проходили обучение в Гусу Лань, — легко ответил Цзян Чэн, и челюсть его племянника отвисла повторно.       — Они подрались в Облачных Глубинах? — неверяще переспросил он, на что Цзян Чэн кивнул. — Звучит как мечта Лань Цзинъи.       Цзян Чэн хмыкнул.       — Мы тогда были молоды и вспыльчивы, твой отец не слишком понимал обстоятельства. Он наломал много дров. Но с годами он прозрел и сам пришёл на поклон.       — И вы простили его? М… матушка простила его? — спросил заинтригованный Цзинь Лин.       — Иначе я не рассказывал бы это тебе сейчас, — насмешливо ответил Цзян Чэн.       Цзинь Лин рассмеялся. Похоже, не только у него с чувствами была полная неразбериха — это семейное. По крайней мере, он был не один, что придавало решимости бороться дальше. Если его отец смог, то и он сможет.       Цзян Чэн и не подозревал, что своими ностальгическими рассказами сейчас добровольно дал племяннику флаг в руки, поощрив его эгоистичные мотивы. Цзинь Лин твёрдо вознамерился продолжать свои почти невинные поползновения. Даже если его истинные намерения так и не будут раскрыты, перспектива сделать Цзян Чэна счастливым звучала как хорошая мотивация сама по себе.       — Ты выглядишь умиротворённым, — заметил Лань Сычжуй, когда они решили выбраться на ночную охоту вместе, благородно обосновав это как «укрепление дружеских партнёрских связей меж двумя орденами».       — В самом деле? — удивился Цзинь Лин, приподняв брови. — Может, это из-за тех новых благовоний, что я начал зажигать перед сном.       Он тактично умолчал о том, что обзавёлся этими благовониями с целью избавить себя от весенних снов. Здравомыслие здравомыслием, а Цзинь Лин всё ещё оставался человеком.       — Я не имел в виду «выспавшимся». Ты будто перестал бежать от чего-то, — уточнил Лань Сычжуй, и Цзинь Лин мог лишь поражаться проницательности своего друга.       — Может, так и есть. В последнее время многое наконец наладилось, и мне не приходится летать из одной части Ланьлина в другую, чтобы просто перезаключить торговое соглашение или убедиться, что торговый маршрут соответствует действительности.       Лань Сычжуй лучше всех знал, как нелегко пришлось Цзинь Лину в первый год становления главой ордена. По сути, он ничего не знал и не умел. К пятнадцати годам он вышел на свою первую ночную охоту на горе Дафань, и та закончилась плачевно. И вот юноша должен срочно вникать в сложные политические игры, о которых даже не задумывался под крылом своих дядь. Тогда сам Лань Сычжуй попал в неприятности за сопровождение Призрачного Генерала и должен был ответить за свои решения, приняв наказание в соответствии с нарушенными правилами. Ему с Вэй Усянем пришлось принять участие не в одной дискуссии, чтобы из лютого мертвеца Вэнь Нина переквалифицировали в бессмертное существо, имеющее душу и волю. Статус накладывал на Вэнь Нина ряд ограничений, а на Вэй Усяня — ворох ответственности, однако оба достаточно легко с этим смирились, ибо выгода перевешивала всё остальное.       Впервые Лань Сычжуй увидел Цзинь Лина вновь, когда тот прибыл в Гусу Лань как новый глава ордена с целью выразить своё уважение старейшинам и обозначить своё стремление продолжать сотрудничество между двумя орденами. Тогда Цзинь Лин был всё ещё застрявшим между детством и юношеством — лишь гуань добавлял ему роста, однако обстоятельства заставили его скрывать это за отстранённым взглядом и ровной спиной. В каждом его движении чувствовалось влияние главы Цзян, и можно было без труда представить, как мужчина часами наставляет своего племянника, строго критикуя и исправляя ошибки. Цзинь Лин держался достойно, будто дипломатическая встреча была для него лишь чаепитием. Увидев это, Лань Цижэнь со вздохом покачал головой, сетуя на несправедливость судьбы, лишившей ещё одного юношу беззаботной молодости.       Испытывая трепетные чувства к Цзян Ваньиню, Лань Цижэнь по инерции был снисходителен и к его племяннику — тем более, тот знал границы и вёл себя прилично, будучи не по возрасту смышлёным. Такое старание нельзя было не поощрять, и Гусу Лань согласились продолжить сотрудничество с новым главой Ланьлин Цзинь, став вторым его союзником после Юньмэн Цзян. Поддержка двух влиятельных орденов избавила юного главу Цзинь от множества проблем. Когда Цзян Ваньинь попытался поблагодарить Лань Цижэня лично, тот лишь отмахнулся, сказав, что исполняет свой долг. За этими словами они разделили молчаливое понимание.       Тогда Лань Сычжуй не возымел шанса поговорить с Цзинь Лином. Смена в иерархии не позволяла ему просто подойти и завести беседу, как ни в чём не бывало, вдобавок к этому их последний разговор закончился… не слишком благополучно. Лань Сычжуй всё ещё испытывал стыд за своё поведение, когда он перестал следить за словами с целью защитить Вэнь Нина. Адепту Гусу Лань не предстало терять объективность суждений, и поэтому юноша сам себе назначил наказание, переписав пункты правил, что напоминали об этом. А следом он написал официальное письмо, в котором приносил глубочайшие извинения за неподобающее поведение и выражал надежды продолжить дружеское общение в будущем. Цзинь Лин ответил почти незамедлительно, велев Лань Сычжую отбросить официоз в личной переписке, потому что это ощущалось странно. Несмотря на высокое положение, Цзинь Лину тогда было всего пятнадцать, и он ещё не смирился с тем, что теперь ему придётся совмещать в себе сразу несколько ролей. Он боялся этих перемен, и лишь дядя был тем, что не позволяло юноше забиться в угол и рыдать часами, прося избавить его от непрошеной ответственности. Общение с Лань Сычжуем тоже стало небольшой отрадой: ему Цзинь Лин мог жаловаться на усталость и нежелание просиживать целыми днями за учебниками и отчётами прошлых лет, на что друг отвечал искренним сочувствием.       Цзинь Лин рос у Лань Сычжуя на глазах. Из юноши, пытавшегося играть главу ордена, он превращался в настоящего главу ордена, несущего сей титул с честью и достоинством. Когда они пересекались на собраниях и ночных охотах, Цзинь Лин выглядел взрослее с каждым разом. По возвращении Лань Сычжуй рассказывал об этом Вэй Усяню, не решающемуся напрямую сунуть нос в Ланьлин Цзинь и уж тем более — в Юньмэн Цзян. Оставалось лишь задавать вопросы и слушать истории, в воображении рисуя себе то, как взрослеет юноша, которого Вэй Усянь не знал даже ребёнком. Лань Сычжуй прекрасно видел печаль в глазах своего наставника и не мог не сопереживать этой трагедии, поэтому продолжал возвращаться с историями раз за разом, надеясь, что однажды Цзинь Лин сможет простить этого человека.       Со всем этим за плечами было нереально радостно видеть близкого друга расслабленным и спокойным, наконец избавившимся от жизненных оков. Ответственность всё ещё тяжёлым якорем висела на шее Цзинь Лина, но теперь он привык к её весу, а новые чувства лишь придали сил стать лучшей версией самого себя. Цзинь Лин и не подозревал, что этот наплыв вдохновения так сильно скажется на нём, что аж будет замечен другими. Ну, или Лань Сычжуй, как всегда, оказался слишком проницательным. С возрастом он тоже набрался терпения и мудрости, позволивших ему сесть и расценить всё хорошее, плохое и то, что было между ними. Он был первым учеником Гусу Лань и надеялся, что его позиция в будущем позволит стать поддержкой для Цзинь Лина.       — Скоро намечаются соревнования по боевым искусствам. Намерен ли ты принять участие в этом году? — поинтересовался Лань Сычжуй, стараясь избежать слишком личных вопросов.       Цзинь Лин тут же просиял. Он с юношества был одержим этими соревнованиями так же, как и мечтой отправиться на ночную охоту, но в итоге груз ответственности намертво придавил его к полу собственного кабинета, не позволяя и носа от бумаг лишний раз оторвать. Цзинь Лин неустанно плакался об этом своему дяде, однако тот был непреклонен: пока не станешь достойным главой — не можешь представлять свой орден. Поэтому на соревнования всегда отправлялись первые ученики и Цзинь Люань, которого Цзинь Лин тихо ненавидел за такую привилегию. Юноша даже был не намного старше его самого, но почему-то ему дядя доверил такую честь!       Сейчас Цзинь Лин понимал, что тогда дядя просто хотел, чтобы он научился отделять личную прихоть от ответственности и не смешивал границы между ними. Цзинь Лин изучил правила этикета, связанные с подобными мероприятиями, и у него глаза на лоб вылезли от того, как много всего, оказывается, должен взять на себя глава. И всё это дядя делал, когда был чуть старше него! И рядом не было никого, кто точно так же заставил бы его сидеть на месте ровно, терпеливо наставляя и обучая тому, что делать стоит, а чего следует избежать. С годами благодарность Цзинь Лина за строгость Цзян Чэна возросла в разы, ибо юноша осознал всю её значимость. Теперь он не ударит в грязь лицом, когда будет вести за собой своих адептов.       — Да, ещё как намерен. Я открою соревнования по стрельбе из лука, Цзинь Люань поведёт бои на мечах, мы ещё думаем над тем, кого определить в окончательный состав, но список уже почти готов… — с радостью принялся рассуждать Цзинь Лин, и Лань Сычжуй слушал его с лёгкой улыбкой, втайне радуясь, что бытие главой ордена не стало для Цзинь Лина бременем. Он был действительно достоин своего места.       Цзинь Лин страстно желал попасть на эти соревнования не только из-за энтузиазма поучаствовать в подобном действе. Он хотел впечатлить своего дядю, показать, что уже вырос и не нуждается в сопровождении везде и всюду. Теперь он тоже способен вести людей за собой и будет это делать, как Цзян Чэн делал в его возрасте. К двадцати годам Цзинь Лин планировал организовать первую большую охоту на территории Ланьлин Цзинь со времён свержения Цзинь Гуанъяо. Это должно было стать грандиозным зрелищем, что потребует огромных энергозатрат при подготовке, но Цзинь Лин всегда бежал трудностям навстречу, иначе он сломался бы ещё в первый год, когда его распорядок дня включал в себя стопки и стопки бумаг на завтрак, обед и ужин.       После окончания ночной охоты друзья решили не расставаться сразу же и отправились в ближайший городок, чтобы уютно посидеть в таверне. Лишь богатые одежды выдавали в них молодых господ из великих орденов, однако там, где они оказались, это вызывало лишь мимолётное восхищение — не более. Порой Цзинь Лин скучал по тем временам, когда люди не стремились упасть ему в ноги, чтобы выслужиться или получить какую-либо выгоду. Тем больше он ценил свою дружбу с Лань Сычжуем и Лань Цзинъи, не менявшими своего отношения к нему, если это не требовалось в рамках какой-нибудь официальной встречи.       Окрылённый поощрениями своего друга, Цзинь Лин воспылал небывалым энтузиазмом сделать всё идеально. Он был готов хоть на ночь про себя повторять правила этикета, если это обеспечило бы ему триумф на соревнованиях.       — Цзинь Люань, хочешь потренироваться со мной вечером? — спросил он однажды, пряча за кулаком зевок, за который дядя бы уже отвесил подзатыльник. Нельзя давать слабину перед подчинёнными, но Цзинь Люань повидал столько всего, что его теперь сложно было удивить чем-то настолько примитивным. Он пережил и истерики, вызванные мигренями от перенапряжения, и крики на весь кабинет (потому что только так дядя с племянником будто были способны услышать друг друга, находясь на расстоянии в пару чжанов), и побеги Цзинь Лина посреди ночи, когда он прятался на тренировочной площадке и часами упражнялся со своим мечом, боясь, что за всей писаниной забудет, как двигается его тело.       Поэтому и сейчас юноша не удивился внезапной прихоти своего главы. Он лишь хмыкнул про себя.       — Глава ордена желает поразить меня своими навыками? — спросил он, игриво приподняв брови. Его глаза с чуть приподнятыми уголками лукаво блеснули. Из-за них у Цзинь Люаня было много проблем в детстве: он был принципиально честным человеком, но из-за необычной формы глаз его взгляд всегда казался хитрым, и многие проблемы можно было скинуть на мальчика, который будто бы всегда ухмылялся. Это и воспитало в мальчике довольно гибкий характер, научив его подстраиваться под всех и под каждого, но в то же время оставаться при себе. Глава Цзян без труда рассмотрел его потенциал: набил руку по отбору достойных кандидатов ещё до рождения Цзинь Лина. Он не прогадал и среди кубла змей смог найти хоть кого-то относительно надёжного. Ещё и небольшая разница в возрасте сближала подчинённого и главу куда лучше, чем тесные рабочие отношения.       Цзинь Лин закатил глаза и подул на засыхающие чернила, желая как можно скорее сбежать от работы.       — Будто есть кого поражать. Даже если я выпущу десять стрел мимо, ты похлопаешь и скажешь, что я хорошо постарался.       — Стараюсь во имя повышения боевого духа, — ответил Цзинь Люань, осторожно забрав письмо, чтобы его запечатать.       Это было обычной практикой в Ланьлин Цзинь: лесть ради лести, не имеющая за собой особого смысла. Имея опыт взросления в Юньмэн Цзян, поначалу Цзинь Лин испытывал диссонанс от того, насколько разными были люди в двух орденах. Когда он оказывался в Юньмэн Цзян, мальчик не решался подойти к старшим и попроситься поиграть или потренироваться с ними, потому что местные дети казались ему слишком громкими и бесстыдными, а диалект, на котором они говорили, бил по ушам. Когда он возвращался в Ланьлин, он боялся открыть рот лишний раз, чтобы случайно не навлечь на себя чей-то праведный гнев, потому что каждое слово было на вес золота, а в этом ордене ценили богатство. Со временем Цзинь Лин обрёл некий баланс между этими двумя мирами, хотя его каждый раз немного сбивал с толку подобный контраст. По крайней мере, он прекрасно понимал, что Цзинь Люань не пытается заискивать перед ним — он просто был так воспитан и не мог иначе. Хотелось бы Цзинь Лину в образовательных целях однажды отправить своего помощника в Пристань Лотоса на пару месяцев и посмотреть на то, как его изогнутые глаза примут круглую форму от перманентного удивления. Он отложил эту мысль в ящик будущих намерений, похлопав себя по плечу в своём воображении. Как говорил дядя, достойный муж должен всю жизнь расширять кругозор. Правда, аргумент этот применялся в целях заставить Цзинь Лина хотя бы дочитать все правила Гусу Лань до конца, чтобы не потерять лицо перед местными старейшинами.       Думая об этом сейчас, Цзинь Лин удивился тому, как его дядя вообще смог выдержать поток бессмысленного и беспощадного лицемерия, давно ставшего частью высшего сословия Ланьлин Цзинь. И при том сам Цзян Чэн всегда сохранял предельную вежливость и без труда обращался к любому, заставляя уважать себя без лишних усилий. Цзинь Лин надеялся в будущем достигнуть такого же дипломатического мастерства и возыметь такой же авторитет.       — Тогда вели приготовить мой лук, пора размять кости, — сказал Цзинь Лин, не осознавая, что сейчас его интонация в точности копировала интонацию Цзян Чэна, когда тот позволял развести себя на дружеский поединок.       Цзян Чэн чихнул, чуть не расплескав свой чай прямо на бумаги, над которыми корпел уже третий день. Деликатно вытерев лицо платком, он недоумевающе нахмурился и огляделся. Окна были плотно закрыты, никакого сквозняка, да и простудиться он не мог физически — с таким-то уровнем совершенствования.       Снаружи слышались голоса беснующихся адептов, устроивших соревнования по охоте на воздушных змеев в перерыве между занятиями, несмотря на то, что осень уже заявляла свои права. В Башне Кои большую часть времени было тихо, а любые разговоры, словно грязные сплетни, велись почти шепотками, и каждый раз, когда Цзян Чэн возвращался в Пристань Лотоса, его просто одурманивали мириады звуков: от плеска воды до множества человеческих голосов, не замолкающих никогда. Ему нравился этот шум, он напоминал о том, что жизнь продолжается. Цзян Чэн не представлял, как Цзинь Лин не лез на стенку от давящей тишины. От отчаяния Цзян Чэн аж брался за музыкальные инструменты, хотя никогда не увлекался искусством, не имея на него либо времени, либо сил, либо всего сразу.       Подумав о том, что его племянник сейчас наверняка находится в добровольном заточении среди четырёх стен, Цзян Чэн задумался о том, как дать Цзинь Лину шанс хоть ненадолго выбраться из этой рутины. Может, к следующей весне, когда Пристань Лотоса вновь откроет ворота для большого собрания, Цзян Чэн сможет организовать всё так, чтобы Цзинь Лин остался хотя бы на неделю-две. Не развалится же орден за столь короткий срок? А отдых не помешает никому, Цзян Чэн знал это как никто другой. Он сам едва не сошёл c ума, разрываясь между двумя орденами. И пусть с одной стороны он всё ещё беспокоился о своём племяннике, возможность задержаться дома была сладка как никогда. Цзян Чэн по-новому начал ценить свою жизнь в Пристани Лотоса.       Соревнование по боевым искусствам выпало на последние тёплые дни осени. В этом году честь проводить их выпала Не Хуайсану — единственному человеку, искренне любившему возню со всякими планированиями и организациями чего-либо. Даже терпилы Гусу Лань не понимали этого порыва, но не им осуждать — у каждого свои недостатки. В итоге лучшие представители и приглашённые зрители влиятельных орденов возымели честь лицезреть Цинхэ Не в золотых листьях, среди которых терялись одежды адептов Ланьлин Цзинь, будто бы пытавшихся заявить свои права на пейзаж. Цзинь Лин был окрылён и счастлив наконец выбраться в большой мир, пусть ничто из этого не отражалось на его лице. Юный глава ордена держался ровно и отстранённо, будто это он почтил своим присутствием сие мероприятие. Правду говорят — кровь не вода. Его высоко собранные волосы украшал гуань, заставлявший и без того высокого юношу казаться возвышавшимся над миром. Сейчас в нём отчётливо проглядывались черты мужчины.       Так как кругами по воде поползли слухи о том, что глава Цзинь может не сегодня-завтра начать присматривать себе невесту, многие девушки обратили на него внимание — посмотреть было на что. Цзинь Лина буквально осыпали градом цветов, на что юноша лишь вежливо улыбнулся в благодарность, не став выбирать чей-либо цветок. Вэй Усянь по-волчьи усмехнулся и свистнул, тоже бесстыдно кинув цветок от себя. Цзинь Лин чуть наклонил голову, и прицельный бросок прошёл мимо. Так как ушедший в отставку Старейшина Илин не мог принимать участие в соревнованиях от имени какого-либо ордена, ему приходилось сидеть на зрительских трибунах и чинить раздор издалека. Отказавшийся от участия Лань Ванцзи сидел рядом с ним и снисходительно наблюдал за творящимся беспределом.       Каждый глава ордена открывал тот или иной вид соревнования, либо посылал своего талантливейшего ученика представить орден. Цзинь Лин взял на себя стрельбу, заняв судьбой предначертанное ему место. Он знал, что следом Лань Сычжуй и Лань Цзинъи проведут дружескую дуэль на мечах. Где-то в этом списке был и Цзян Ваньинь. Его волосы были безупречно собраны в тугой пучок, из которого не торчало и волосинки. Одежды, несмотря на мнимую простоту дизайна, на самом деле были сшиты из дорогой ткани, что бросалось в глаза любому знающему человеку. Да и любой, имеющий в голове хоть зачаток разума, не додумался бы не признать в величественном мужчине со взглядом затаившегося хищника главу Юньмэн Цзян.       Цзинь Лин тоже видел его, он знал, что дядя будет наблюдать за ним из тени. Не надо даже было поворачивать голову для того, чтобы знать, что мужчина будет держать руки скрещёнными на груди, неосознанно демонстрируя всем Цзыдянь. Вэй Усянь кинул цветок и ему, ехидно ухмыляясь и даже набравшись наглости помахать рукой, когда Цзян Чэн смерил его взглядом, без слов говорящим: не проказничай, не позорься. Будто это когда-то имело эффект. Цзинь Лин не стал даже уделять этому внимание. Взяв в руки лук, попробовал тетиву, словно та была струной, и сделал глубокий вдох, становясь на помост. Он без труда вытеснил все звуки вокруг, будто бы мир задержал дыхание ради него.       Хватило одного взгляда на мишень, чтобы Цзинь Лин почувствовал расстояние, а его тело тут же напряглось. Ничего нового, он годы тренировался в этом. Мишень даже не двигалась. Пока что.       Он показательно медленно достал стрелу и встал в позицию: плавно и естественно, будто дышал этим. Ему не надо было смотреть, чтобы знать, что стрела угодит точно в цель. Будь Цзинь Лину пятнадцать, он бы даже завязал себе глаза просто для шоу, чтобы вызвать бурю оваций и впечатлить всех своим мастерством. Но сейчас он не хотел привлекать внимание всех. Ему нужен был один человек.       Когда тетива была натянута до предела, Цзинь Лин даже не смотрел на мишень — его острый, словно тот же поблёскивающий наконечник, взгляд был прикован к Цзян Чэну, слегка приподнявшему брови в интересе. Не разрывая зрительного контакта, Цзинь Лин отпустил стрелу и остался стоять. По взрыву ахов и возгласов он понял, что попал чётко в цель, и усмехнулся, продолжая смотреть на своего самого преданного зрителя. Цзян Чэн хмыкнул себе под нос и приподнял уголки губ в молчаливом одобрении. Каков маленький павлин, даже тут не смог обойтись без концерта. Но людям это понравилось, и Цзинь Лин мгновенно стал фаворитом публики. Следующие стрелы он уже сопровождал ленивым взглядом, ни разу не промахнувшись, как от него и ожидалось. Самый главный выстрел он посвятил Цзян Чэну, и тот получил своё послание. Цзинь Лин был горд, смакуя свою небольшую победу — тайное признание у всех на виду.       В этот момент он и не подозревал, что приумножил всеобщее уважение своей уверенной стойкой и ледяной сдержанностью, смешавшейся с лёгкой надменностью, присущей всем в Ланьлин Цзинь. Никто не мог устоять перед харизмой высокого юноши, одежда которого подчёркивала все достоинства его фигуры, а идеальная осанка создавала ощущение, будто собой юный глава Цзинь занял всю площадку. Если раньше на него смотрели со снисхождением и жалостью, то теперь ни у кого в голове не возникло бы мысли, что этот ребёнок не достоин своего места. Котёнок вырос в настоящего тигра, как и подобало племяннику Саньду Шэншоу.       Удовлетворённый блестяще исполненным планом, Цзинь Лин поднялся на трибуну, заняв своё место, чтобы наблюдать за соревнованиями свысока. Поглощённый своими мыслями, он так старался держать лицо, что не замечал направленных в свою сторону восхищённых взглядов, пусть внимание, безусловно, льстило юноше.       Не Хуайсан скромно похвалил мастерство юного главы, улыбаясь из-за веера, будто знал что-то, вопреки своему мотто. Цзинь Лин кивнул ему и сосредоточился на арене. Жаль, положение не позволяло ему оказаться одним из адептов, что будут участвовать в соревнованиях, демонстрируя результат своих упорных тренировок. Цзинь Лин должен был подавать пример и всегда находиться впереди, поэтому столь яркая часть взросления была им навсегда пропущена. Если не думать о скуке без шанса подвигаться и размяться, это было вполне сносно, поэтому Цзинь Лин не жаловался. Приняв поданный чай, он окинул выступающих оценивающим взглядом, чтобы знать, насколько завышать свои ожидания. Пусть Цзинь Лин сам ещё учился и учился, его намётанный глаз уже цеплялся за нужные детали, а голос дяди в голове неторопливо перечислял позитивные и негативные качества того или иного телосложения.       Цзян Чэн так и не поднялся на своё место, и это заставило Цзинь Лина задумчиво нахмуриться. Они не слишком подробно обсуждали подступающие соревнования вне рамок организационных вопросов, и он понял, что не спрашивал, какой вид искусства возьмёт на себя Юньмэн Цзян и собирается ли глава их ордена снизойти до того, чтобы продемонстрировать свои таланты. С его статусом и стажем Цзян Чэн мог легко уклониться от такой чести и никого не удивить этим.       Своего ответа Цзинь Лину пришлось ждать долгое время, пока шли соревнования и поединки. Среди выступающих были интересные лица, что неудивительно, но почти все они мелькали перед глазами из года в год, и поневоле Цзинь Лин заскучал, пожалев, что не запросил вино. Однако его терпение окупилось, когда объявили начало рукопашных боёв, и орден Юньмэн Цзян вызвался продемонстрировать свои техники зрителям. Цзинь Лин выровнял спину и поднял устроенную на кулаке голову, стоило ему увидеть, как неторопливым властным шагом из теней вышел его дядя, державший руки за спиной, смело открывая грудь. Рядом с ним так же размеренно шагал его главный ученик и признанный наследник ордена.       Вокруг юноши ходили разные слухи: говаривали, он осиротел во время Аннигиляции Солнца и от отчаяния прибился к отстраивающемуся из руин ордену; другие говорили, что он был потомком дальней ветки клана Цзян, ведь по взрослении мальчику дали родовую фамилию, назвав Цзян Минли, когда Цзян Ваньинь выбрал его своим наследником. Никто точно не знал, что из этого было правдой, а люди с богатым воображением даже могли разглядеть некое сходство между главой и его учеником, когда те застыли посреди арены, позволяя овациям утихнуть, чтобы всё внимание было сосредоточено на них без исключения.       Неожиданно было, что мастер меча выбрал рукопашный бой, но Цзян Чэн любил удивлять людей, когда те меньше всего ожидали подобного. И ему было что показать. Цзинь Лин ни на секунду не отрывал взгляда от фигуры мужчины, стараясь даже не моргать лишний раз, будто за потраченный миг мог упустить нечто важное. Этот показательный бой обещал быть интереснее всех настоящих, и Цзинь Лин сгорал от нетерпения и желания увидеть дядю в действии. Цзян Чэн обучал его рукопашному бою в стиле Юньмэн Цзян, однако из-за отсутствия практики Цзинь Лин не надеялся даже приблизиться к столь высокому уровню мастерства.       Смотря на плавные, подобные воде движения Цзян Чэна, он невольно вспоминал, как мог десятки минут стоять в одной позе, пока дядя прицельно тыкал его то в ногу, то в руку, то в торс, бесконечно поправляя, чтобы зеркально встать рядом и попытаться донести смысл позиции на словах. Цзинь Лин не понимал, каким образом это выглядело настолько натурально в чужом исполнении: в сравнении с дядей он чувствовал себя неповоротливым медведем, пытающимся научиться танцу. И сейчас его душу захватил тот самый давно забытый восторг. Стрельба из лука показалась пустяковым развлечением по сравнению с тем, как Цзян Чэн превратил само своё тело в стремительное оружие, обмениваясь ударами с оппонентом. Судя по блестевшим от пота вискам Цзян Минли, его глава не собирался сдерживаться даже в игре на публику, пусть не было похоже, что он как-либо напрягался в своих движениях.       Вэй Усянь приподнял брови, внезапно сделавшись серьёзным и внимательным. Один он знал, что этот стиль боя принадлежал старой школе Юньмэн Цзян. Во время войны Цзян Чэну пришлось упрощать техники, делая их более доступными и практичными, чтобы довершать после, тем самым на основе старой школы создав нечто новое. Он нанял старых мастеров, что уже давно покинули Пристань Лотоса, чтобы те помогли воссоздать подходящий для новых адептов новый стиль, что не будет отрицать старый. В итоге нынешние адепты, вероятно, даже не подозревали об истории заучиваемых ими движений, и сейчас на арене находились лишь два человека (не считая Цзян Минли, которого Цзян Чэн старательно обучил давно забытым движениям), знавшие о том, что скрывалось за простым показательным поединком. Своим телом Цзян Чэн рассказывал историю Юньмэн Цзян, и Вэй Усянь почувствовал укол в сердце, когда сложные и элегантные стойки с великим множеством уклонений и размашистых ударов перешли в резкие и молниеносные движения, чёткие разящие удары без лишних замахов и разнообразные захваты, что должны были принести неоспоримую победу в реальном бою. Цзян Чэн действительно вложился в это представление, будто хотел без слов поведать людям что-то сокровенное. И Вэй Усянь был тронут больше, чем предполагал. Он был тем, кто помнил всё. Он был тем, кто понимал. Ему уже великое множество раз напомнили о том, что время не стояло на месте, но сейчас он видел, как история писалась у него на глазах. Он видел, какой путь прошёл Цзян Чэн и его орден. Это было невероятное чувство.       Пусть Цзинь Лин и не понимал эпохальности созерцаемого им выступления, однако он тоже проникся необычным духом увиденного. Он отметил смену стиля движений, свершившуюся в процессе. Если в начале дядя и его ученик будто танцевали друг вокруг друга, то к концу сражения они почти всегда обменивались близкими ударами и пытались схватить друг друга, не смея разорвать расстояние. Цзинь Лин видел, что некоторые стойки и движения не были ему знакомы вовсе, значит, ему их никогда не показывали даже в познавательных целях. И поэтому он не смел отвести взгляд, жадно следя за каждым мигом поединка, боясь упустить нечто важное. Это было похоже на разговор без слов: как Цзинь Лин не открывая рта посвятил свой триумфальный выстрел дяде, так и сам Цзян Чэн будто пытался что-то донести, демонстрируя изменения по ходу боя. Цзинь Лину не был знаком ушедший стиль сражения Юньмэн Цзян, но он не мог не заметить, как естественно двигалось тело Цзян Чэна, будто для него эти движения были единственными верными, не требующими особых усилий в исполнении. Цзян Минли старался соответствовать, демонстрируя результат долгих тренировок и репетиций, однако его искусственная точность уступала в плавности естественному мастерству.       Обменявшись рядом стремительных ударов, едва уловимых глазом, учитель и ученик отпрыгнули в противоположные стороны и поклонились друг другу, выражая взаимное уважение. Находившаяся под влиянием созданного поединком напряжения публика просто потеряла голову от восторга. Цзян Чэн подошёл к своему ученику и что-то тихо сказал ему, вызвав у юноши скромную улыбку. Вместе они ушли с арены, и напоследок Цзян Чэн повернул голову, будто хотел бросить финальный взгляд на трибуны, но глаза его были прикованы лишь к одному человеку.       У Цзинь Лина спёрло дыхание от того, насколько прекрасен был Цзян Чэн. Рука, лежащая на бедре, непроизвольно сжалась в кулак, иначе Цзинь Лин бы сорвался с места и подлетел к мужчине, чтобы сказать ему об этом. И о том, насколько он влюблён, очарованный сдержанной силой, заключённой в изящном и гибком теле, и полуулыбкой, способной свести с ума. С каждым днём Цзинь Лин всё больше понимал, насколько он потерян для мира. Лишь одного человека он хотел видеть рядом с собой, ещё один лотос в его саду. Никакая сила не смогла бы заставить Цзинь Лина передумать, не после того, как он годами бережно взращивал эти чувства втайне ото всех, даже от дяди. Знал бы тот, какие мысли сейчас роятся в голове его племянника, наверняка не улыбался бы так довольно. Именно поэтому Цзинь Лин восхищался тихо, пока в душе взрывались фейерверки. Была бы у него такая возможность, он бы закидал Цзян Ваньиня цветами.       После такого зрелища уже ничто не могло удивить юного главу Цзинь, поэтому соревнования он досмотрел скорее из вежливости, чем по желанию. Зато сопутствующий банкет смог несколько поднять его боевой настрой, дав шанс поговорить с дядей поближе, когда они на приглушённых тонах обсуждали увиденные выступления. Их плечи почти соприкасались, а головы были наклонены друг к другу, пусть в этом не было никакой надобности. Со стороны выглядело так, будто мужчины притягивались друг к другу, сами того не подозревая.       — Почему я не знаю того стиля, что ты использовал в начале? Я достаточно подсматривал за тобой в детстве, — поинтересовался Цзинь Лин, пригубив вино.       — Этот стиль перестал изучаться ещё до твоего рождения, поэтому ты его и не знаешь, — терпеливо ответил Цзян Чэн.       — Твои движения выглядели такими естественными. Покажешь мне ещё раз, поближе? — спросил Цзинь Лин, усмехнувшись уголком губ.       — Я тебе не трюкач-развлекатель, — отмахнулся его дядя.       — А если я попрошу научить меня? Ты всегда говорил, что надо расширять горизонты и быть открытым к новым знаниям, — попробовал зайти с другой стороны юноша, поиграв бровями. Цзян Чэн закатил глаза. Будь они наедине, он бы уже толкнул племянника плечом или щёлкнул по лбу.       — Тогда будь готов к тому, что я буду тобой полы вытирать. Стиль боя Юньмэн Цзян это не игрушки, — предупредил он, будто такими жалкими угрозами можно было спугнуть уже вознамерившегося добиться своего Цзинь Лина. Отговорить его от шанса провести не один час в компании человека его сердца? Хорошая попытка.       Вэй Усянь, учтиво приглашённый Не Хуайсаном, ворвался в этот мирный разговор подобно урагану. Он уже не был так беспечен, чтобы попытаться коснуться Цзян Чэна без разрешения, как делал когда-то в далёком прошлом. И ему хватало здравомыслия не относиться к Цзинь Лину, как к ребёнку, на людях, что позволяло юному главе сохранить лицо. Лань Ванцзи учтиво стоял неподалёку, делая вид, что не замечает поползновений своего спутника. Оно и к лучшему. Лань Ванцзи так и не принёс своих извинений, поэтому за оскорбление главы ордена ворота в Пристань Лотоса всё ещё были для него закрыты. Да и сам Вэй Усянь ещё не осмелел достаточно, чтобы попросить разрешения увидеть старую родину хотя бы в одиночестве. Но он постепенно работал над этим, заглаживая свою вину мало-помалу, стараясь сократить ту пропасть, что разверзли между ними слова «давай оставим всё в прошлом».       Подбородок Цзян Чэна всё ещё был напряжён, когда они говорили, а спина выравнивалась сама по себе, будто он хотел казаться выше, даже если в новом теле Вэй Усянь уже был ниже него. Зато когда дядя и племянник стояли рядом, он смог увидеть, что они сравнялись в росте, что не могло не вызвать улыбку, ведь Цзян Чэн продолжал отчитывать Цзинь Лина за ошибки так, будто тому всё ещё было пятнадцать. Он не врал насчёт того, что даже в тридцать лет не постесняется оттаскать юношу за ухо, если тот это заслужит. И Цзинь Лин будто был рад подобной перспективе. Ещё бы — это значило, что к его тридцати годам они с дядей всё ещё будут неразлучны.       Присмотревшись поближе, Вэй Усянь подметил для себя странную деталь: даже когда он подошёл, Цзинь Лин не стал увеличивать расстояние между собой и Цзян Чэном в знак вежливости. Вместо этого их фиолетовые и вышитые золотом одежды практически соприкасались, и это было… интересно. Цзинь Лин уже давно вёл свои дела самостоятельно, где в этом не требовалась помощь. Он даже наблюдал за тренировками и обучением адептов, самостоятельно отправлялся на ночные охоты и подтверждал распределение патрулей. Он не нуждался в том, чтобы быть настолько близко к Цзян Чэну, но почему-то всё ещё к этому стремился, несмотря на то, что многие симпатичные девушки усиленно старались обратить внимание потенциального мужа на себя. Цзинь Лин будто был слеп до их внимания, но Вэй Усянь не придал этому никакой значимости. С его занятостью немудрено было, что юноша решил отложить бразды личной жизни подальше, наследуя в этом своего дядю. Он и не подозревал, что на самом деле взор Цзинь Лина не касался никого иного, потому что помыслы его уже были заняты другим человеком, всегда находящимся рядом.       Цзинь Лину стукнуло двадцать, и в честь такого события в Ланьлине провели огромный фестиваль. Возвышаясь над другими заклинателями, юноша не мог поверить, что вот уже сколько лет он управляет огромным орденом. И пусть теперь Ланьлин Цзинь не был и вполовину таким великим, его репутации хватало, чтобы безбедно жить и процветать дальше. Если бы не активная поддержка Цзян Чэна, ничего из этого не случилось бы, а Цзинь Лин с большой вероятностью прыгнул бы на меч. Или орден перешёл бы в руки кого-то из верхушки, стремящегося к лёгкой наживе без интереса к благополучию других. Цзинь Лин был рад, что пошёл на этот шаг. Благодаря этому он занимал своё место по праву, переданному отцом; благодаря этому он сейчас находился в равном положении со своим дядей, с каждым годом всё меньше полагаясь на его безоговорочную поддержку; благодаря этому за Цзинь Лином оставалось последнее слово в принятии решений, и вот эту возможность он ценил больше всего, когда уклонялся от брачных предложений, отмахиваясь тем, что ему ещё предстоит многому научиться. А сам краем губ усмехался, когда дядя приветствовал его словами «глава Цзинь», будто накануне они не спорили насчёт того, должен ли Цзинь Лин носить колокольчик Юньмэн Цзян у себя на поясе во время официального приёма, или это будет знаком фаворизма. Последнее заставляло Цзинь Лина ещё упорнее отстаивать свою позицию, ибо перспектива показать людям, что он уже занят, пусть и косвенно, грела его эгоистичное сердце.       В этот раз он даже пригласил Ханьгуан-цзюня на приём, и тот изволил явиться. К счастью, у мужчины хватило ума, чтобы не находиться в той части зала, где пребывал Цзян Ваньинь. Они преуспели в искусстве избегания друг друга за минувшие годы, и лишь Вэй Усянь был шатким мостом между ними.       — Поверить не могу, как быстро растут чужие дети, — в сердцах сказал Вэй Усянь. По поводу большого события он даже прилично оделся в цвета Гусу Лань, чтобы аккомпанировать Лань Ванцзи, однако дьявольская усмешка и пляшущие в глазах чертята мгновенно рушили возвышенный образ. — Ещё вчера уважаемый глава Цзинь был ребёнком, которого я вытаскивал из стен усыпальницы клана Не.       Пусть гости были слишком увлечены вином и сплетнями, чтобы обращать внимание на то, с кем общается Цзинь Лин, у юноши всё равно покраснели уши.       — Можешь хотя бы день не позорить меня прилюдно? — прошипел он раздражённо, сам не подозревая, как в этот момент идеально пародировал своего дядю. — Тебе не обязательно вспоминать об этом через раз.       — Но ведь зато какие воспоминания! Будет о чём рассказать потомкам, — мечтательно возразил Вэй Усянь, и Цзинь Лин едва удержался от того, чтобы не возразить насчёт потенциального наличия этих потомков. Однако прежде, чем он дошёл до точки кипения, мужчина посерьёзнел и положил руку ему на плечо. — На самом деле, я всего лишь поражён тем, насколько ты вырос. И не только в том плане, что теперь ты выше меня, — не удержался от короткого смешка, — а ещё и в том, чего ты добился. Уверен, твои родители гордились бы тобой.       Злость Цзинь Лина как рукой сняло, и он смерил взглядом несколько меланхоличную улыбку некогда печально известного Старейшины Илин. Человек этот был настолько счастлив, насколько и несчастен; настолько свободен, насколько пленён; настолько осевший, насколько бездомный, живя в Гусу на птичьих правах. А ещё он сказал те же слова, какими одарил юношу дядя этим же утром, поторопившийся первым вручить подарок до того, как придёт время пышных церемоний и вызывающих головную боль банкетов. У Цзян Чэна было такое же выражение лица, будто за похвалой он приносил невысказанные извинения за то, чего Цзинь Лин был лишён. Когда-то и сам Цзинь Лин мог опечалиться этим, но сейчас, за два десятка прожитых лет он не мог представить себе другого исхода. Он, безусловно, хотел бы узнать, какими людьми были его родители, как ощущались бы отцовские наставления и тёплая материнская рука. Но в то же время Цзинь Лин ни на что не променял бы всё то, что подарил ему Цзян Чэн, не скупясь на внимание. Именно благодаря ему Цзинь Лин был тем, кем являлся, и это… был не самый плохой исход.       Подумав об этом, Цзинь Лин автоматически нашёл глазами своего дядю, украдкой позарившись на его красоту. Как бы ему хотелось обвить рукой эту талию, едва прижимая к себе, чтобы их контрастные одежды — фиолетовые, вышитые серебром, и белые, обшитые золотом, — соприкоснулись. Ещё раз коснуться носом приглаженных волос, вдохнуть их запах. Теперь уши Цзинь Лина краснели уже не от постыдных воспоминаний, однако никому не стоило об этом знать. К счастью, разговоров Вэй Усяня могло хватить на двоих, а вскоре к ним подошёл Оуян Цзычжэнь, желающий поздравить друга в менее формальной обстановке. Мысли о Цзян Чэне снова растворились в потоке новых впечатлений, но они всегда оставались где-то рядом.       Весной должна была состояться большая охота на территории Ланьлин Цзинь, и Цзинь Лин приложил все усилия к её организации. Ему пришлось лично переговорить с каждым главой приглашённых орденов, чтобы заранее оговорить условия и высказать требования к участникам, списки которых должны будут прислать ему после на рассмотрение. Легче всего было работать с Юньмэн Цзян, где Цзинь Лин знал чуть ли не каждого в глаза (плюсы взросления в Пристани Лотоса), и с Гусу Лань, потому что своими новаторскими планами Цзинь Лин принялся делиться с Лань Сычжуем даже раньше, чем с дядей, и тот всячески поддерживал грандиозную идею своего друга.       Между всем этим к зиме ещё и поднялась активность всякой нежити, что было связано с длинными ночами и нестабильностью энергетических полей. Пусть Цзинь Люань помогал с бумажным вопросом, как и ряд советников и помощников, у Цзинь Лина всё равно не хватало рук. Как Цзян Чэн разбирался со всем этим в одиночестве, ещё и присматривая за Вэй Усянем в процессе?       В задумчивости Цзинь Лин приходил в сад, где окружённые массивом, защищающим от непогоды, плавали листья лотосов. Пусть весенние сны не досаждали ему так часто, согнанные упавшей волной взросления, мысли юноши не стали более непорочными. Единожды увидев в Цзян Чэне мужчину, он просто не мог обратить этот эффект вспять и теперь желал узнать, каковы на вкус эти светлые губы. Иногда Цзинь Лин закрывал глаза и представлял, как округлятся в удивлении глаза Цзян Чэна, заставив его выглядеть абсолютно беззащитным на пару долгих мгновений, когда он узнает о том, что за страсть пылает в сердце его племянника, закрывающегося мягкой улыбкой, пугающе напоминающей о его покойном сяо-шушу. Однако Цзинь Лин бережно защищал дядю от самого себя, не желая оскорбить его чувства своими желаниями. Он уже не страдал от этой жажды так сильно, как раньше, и даже мог спокойно держать руку на плече или на руке Цзян Чэна, касаясь будто невзначай. Цзинь Лин гордился собой, ведь всё шло гладко уже два года, и он был уверен, что так будет продолжаться и дальше, пока он держит ситуацию под контролем.       Однако, как это случалось обычно, человек предполагал, а небеса располагали, и во время одной из редких ночных охот, где Цзинь Лин принимал участие собственной персоной, всё пошло кувырком. Начиналось всё как классическая история о призраке, захватывающем человеческие тела и разрушающем их меридианы изнутри. Адепты провели расследование и должны были загнать призрака в ловушку, где Цзинь Лин поставил бы массив, а Лань Цзинъи сыграл мелодию, призванную очищать зло. Всё шло по плану, они легко обнаружили тенденцию и перехватили призрака.       Последняя его жертва была уже на последнем издыхании, когда мужчину доставили на открытую местность подальше от людей, на которых мог перекинуть призрак. Цзинь Лин активировал массив, а Лань Цзинъи достал гуцинь. Он предпочитал другие способы совершенствования, но Лань Сычжуй был занят заданием от Лань Цижэня, так что пришлось мириться с тем, что было.       — Всем отступить и приготовить изгоняющие зло талисманы на тот случай, если вас попытаются атаковать. Никому не двигаться до тех пор, пока я не дам разрешение, — приказал Цзинь Лин и сам усилил свой меч талисманом. За свою безопасность он не беспокоился — колокольчик на поясе позволит ему избежать одержимости и сохранить рассудок, если что-то пойдёт не так.       В итоге не так пошло всё. Сначала мелодия Лань Цзинъи никак не тронула находившегося в центре массива мужчину, и лишь сила воли позволила Цзинь Лину удержаться от комментария о том, что его друг совсем разучился охотиться, когда увлёкся преподаванием. Однако расслабляться было рано, пока они не избавились от напасти и не спровадили её в последний путь.       Потом отдача таки случилась: человек выгнулся дугой, и из семи его отверстий пошёл тёмный туман, собирающийся в бесформенный силуэт. Цзинь Лин крепче перехватил меч, готовясь уничтожить зло, если мелодия не возымеет желаемого ответа. На висках Лань Цзинъи появилась испарина от сопротивления: это было больше чем обычным злобным призраком, как они предполагали.       — Оно сопротивляется! — крикнул он, и Цзинь Лин нахмурился. Он знал, что пока стоит на ногах, массив будет держаться.       — Вы выяснили историю этого призрака? Откуда он взялся? — спросил он у стоявшего ближе всего адепта в золотых одеждах. Тот невольно втянул голову в плечи, однако тут же встал по струнке.       — Отвечаю главе Цзинь! Корни возникновения найти не удалось, так как сначала ухудшение состояния люди списывали на симптомы приходящей болезни! — отчеканил он. Цзинь Лин недовольно покачал головой.       — Попробуй выяснить, что оно такое и чего хочет, — снова обратился он к Лань Цзинъи, и тот поджал губы, меняя ритм мелодии. Потеряв сопротивление, туман будто бы разросся в размерах, окончательно оторвавшись от тела своей жертвы.       Лань Цзинъи сыграл несколько нот, что должны были успокоить призрака, однако они не возымели эффекта. Внезапно туман собрался в единую массу и бросился к стоящему на границе массива Цзинь Лину. Тот незамедлительно выставил перед собой меч, однако призванное уничтожать нечисть оружие не причинило никакого вреда. Ярко вспыхнул талисман, разгоняя тьму, раздалась тонкая трель колокольчика — и всё исчезло. Цзинь Лин остался стоять на месте, растерянно моргая.       — Почему оно бросилось на тебя? Оно должно было идти на мелодию, а не наоборот! — воскликнул Лань Цзинъи и подскочил на ноги, бросаясь к другу, чтобы проверить его пульс. — Как ты себя чувствуешь? Есть ли в твоём сознании что-нибудь странное?       Цзинь Лин честно прислушался к себе, однако не заметил ничего необычного. Лишь лёгкое покалывание в глазах от яркой вспышки.       — Похоже, оно само бросилось на меч и уничтожило себя, — предположил Лань Цзинъи, однако он не выглядел уверенным. — Очень странно. Позволь мне провести ритуал очищения и сыграть тебе несколько песен на всякий случай. То, что мы его упустили, — моя вина.       — Это я приказал тебе сменить ритм, не вини себя, — ответил Цзинь Лин и повернулся к своим адептам, послушно ждущим команды. — Проверьте местность на наличие тёмной энергии и проведите церемонию очищения от скверны. Проверьте состояние жертвы и верните его родным, если его жизнь вне опасности. Я вернусь в Башню Кои, дабы молодой господин Лань удостоверился в моей безопасности.       Адепты повиновались все как один, и Цзинь Лин встал на меч. Всю дорогу он старательно пытался обнаружить в себе что-то инородное, но в его теле, золотом ядре, меридианах и сознании не было ничего подозрительного. Он был абсолютно невредим. Едва они вернулись и добрались до личных покоев главы, как Лань Цзинъи усадил Цзинь Лина на пол и принялся хлопотать над ним. Сначала он проверил качество его ци, после чего на всякий случай провёл чистку каналов и меридианов, будто Цзинь Лин мог заразиться ядом. Потом он заставил Цзинь Лина медитировать, а сам вспомнил все очищающие и успокаивающие сознание мелодии, что только мог знать. Цзинь Лин даже почувствовал, как его общее состояние улучшилось, а копящаяся днями усталость отступила, что было приятным дополнением.       Когда они так и не смогли обнаружить ничего подозрительного, он предложил своему другу задержаться на ночь и распрощался с ним следующим утром, готовясь прочитать отчёты по этой ночной охоте. Похоже, призрак действительно самоуничтожился в ту ночь, столкнувшись с его мечом. Все вздохнули с облегчением, и жизнь вернулась к своим истокам.