fuck your feelings.

«Его душа — высохшее море, открывающее взгляду обломки сотен затопленных кораблей».

🌊🌊🌊

      Отгорел закат, и полная луна облила море призрачным мертвенным серебром. Хэ Сюань, замерев в тени безжизненным каменным изваянием, смотрит на то, как волны, монотонно бьющиеся о берег, доносят брызги до чужого тела. Ему холодно, несмотря на то, что он давно мёртв — Непревзойдённый Демон. Хозяин Чёрных Вод. Один из «Четырех величайших бедствий». Мертвец, что не может отвести свой взгляд от изуродованного человеческого тела, покрывшегося гусиной кожей, окоченевшего и лишенного тепла, обдуваемого ледяным ветром.       Ши Цинсюань бездумно стоит, не отводя тёмно-зелёных глаз с ночного неба, мысленно ведя подсчёт массивных газовых шариков, излучающих свет. Он моргает пару раз, а после опускает свой взгляд на волны, омывающие берег и ласкающие своим мёртвенным холодом голые ступни. В этой воде нет жизни, она пустая — тут только рыбьи кости плавают сами по себе, охраняя собственную территорию.       Ши Цинсюань тоже теперь не чувствует себя живым. Жизненная сила не покинула его тело, ведь Хэ Сюань, скрипя зубами, позволил ему продолжать и дальше бессмысленно существовать — и это опустошило его, Цинсюаня, душу. Смяло, разорвало в клочья. Смешало все эмоции в снежную бурю, а после ушло вслед за ним, когда Хозяин Чёрных Вод сжалился и перенёс обмякшее тело в центр столицы, оставив после себя лишь выжженное пепелище из обугленных чувств и горьких ненавистных сожалений. От того Повелителя Ветров ничего не осталось. Ничего и не хотелось. И только память о несгибаемом брате, сделавшем такой ужасный поступок ради него, воспоминания о всех страданиях его когда-то лучшего друга, «Мин И», — если он был вообще таковым, но Цинсюань наивно продолжает в это верить — не давало покончить со всем беспросветным отчаянием и собственным бессилием, избавиться от ощущения тяжести в груди, не ставшей уже привычной внутренней, а идущей извне. Заставляло открывать глаза по утрам и стараться выжить в одиночку. Проживать бесконечную круговерть сожалений, боли и страданий. Проститься в последний раз с «Мин-сюном» и утопиться в Чёрных Водах, чтобы отдать не Всевышнему, а ему, родному и самому нужному, свою испорченную душу.       Луна успела умереть, возродиться и вновь начать угасать, а Ши Цинсюань так и не смог заставить себя уйти от любимо-ненавистного берега.       Ши Цинсюань понимает — в этой жизни, за все прожитые столетия, ничего не заслужил. Не заслужил всего того, что должно было быть у Хэ Сюаня. Он разбрасывался всем этим ему по судьбе не принадлежащим богатством, выкидывая каждый раз по сотне добродетелей другим небожителям, как ветер, сорвавший лепестки красивых цветов и уносящий их далеко от этого одинокого берега. Не ценил то, что было отдано ценой жизни человека, ставшего всех ближе и родней.       Дует действительно не лёгкий, прохладный ветер, а ледяной, пронизывающий душу воздух, покачивая ветки полукустарников и деревьев, нарушая безмолвие и тишину. Он меняет своё положение, из-за разболевшейся сломанной ноги — уходит подальше от берега и садится на холодную, остывшую землю, цепляя пальцами здоровой руки одинокий увядающий цветок, что теряет сразу же несколько нежно-розовых лепестков. Ветер совсем неласково треплет его спутанные, не первой свежести волосы, обдувает лицо слишком сильно, до красноты впалых щек, грязных от запёкшейся крови. Несмотря на собственное состояние, он всё еще выглядит довольно элегантно и изящно для бедного бродяги. Ши Цинсюань не уходит — закрывает воспалённые глаза, под которыми залегли мрачные тени. Шум ветра и качающихся веток стал уже привычен, и казалось, что время здесь останавливается, прекращает свой ход. Едва он остается один, мысли накатывают снова. Окружают, давят, лишают всех еле собранных сил и шаткого как внутреннего, так и внешнего покоя, душат, перекрывая кислород. То проросшее внутри с корнями чувство вины мечется, словно зверь в клетке, из которой был один выход — холодное и безжизненное море.       Чёрные Воды успокаивают и тревожат душу одновременно — они бывают слишком тихими, светло-голубыми, апатичными и бесчувственными, в нескольких местах покрытыми почти белыми дорожками штиля; ярко-синими, почти пламенными, сверкающими в таинственном полумраке, отображающими призрачно-серебряную воскресшую луну; под свежим ветром становятся темно-индиговыми, красиво контрастируя с грифельным небом, по которому летают крикливые, слишком шумные чайки; бушующими и властвующими, безжалостными и кровожадными, забирающими человеческие, морские и небесные жизни, когда наивные слепцы и глупцы пересекают границы территорий, принадлежащих Князю Демонов.       Всё меняется, и Цинсюаню приходится открыть тёмно-изумрудные глаза: штормовой ветер гонит крупную зыбь; взбаламученные волны волокут и швыряют вдоль берега глянцевитое тело дохлой рыбины, наивно заплывшей в владения жутких тварей, созданных Хэ Сюанем; резкая зелень горизонта стоит зубчатой стеной над темно-синими облаками шторма; малахитовые доски прибоя, размашисто исписанные беглыми зигзагами пены, с пушечным громом разбиваются о берег; эхо звенит бронзой в оглушенном воздухе; тонкий туман брызг висит кисеей во всю громадную высоту потрясенных обрывов, в дали стоящих и завораживающих неизменной своей красотой.       Ши Цинсюань не чувствует, как заболевает его тело. Он не может отвести взгляд от моря, такого отрешенного и беспощадного, от его фосфорического свечения. Чёрные Воды — отражение своего хозяина. И Цинсюань никогда не забывает о нём. Не сможет.       Он так сильно скучает по «Мин-сюну».       Он так сильно боится «Черновода».       Ши Цинсюань не замечает, как болезнь делает своё, медленно забирая все силы и погружая разум в туманную дымку, веки сами по себе прикрываются, отрывая взгляд от воды. Красивые темно-зелёные глаза, которые так ему нравились в Ши Цинсюане, становятся стеклянными, пустыми, будто прозрачными. Та нежная, всё ещё добрая и до смешного наивная улыбка кривится от собственных мыслей, а губы сжимаются в тонкую бескровную линию, стараясь сдержать эмоциональную бурю, внутри сметающую всё на своём пути. Изуродованное человеческое тело медленно начинает терять сознание, но перед этим Цинсюань ловит себя на мысли, что ему так сильно хочется просто посидеть с ним — прижавшись плечом к плечу, осторожно соприкасаясь ладонями совсем невесомо, трепетно, еле уловимо, но обжигающе, почти не ощущая дискомфорта и смущения, накатывающего волнами. Хочется опустить тяжелую, будто чугунную, голову на покатое плечо расслабившегося и переставшего быть натянутой струной и хмурой тучей «Мин-сюна», расплыться в жизнерадостной и несерьезной, теплой и счастливой улыбке, заглянуть в грифельные глаза своими яркими и живыми. Понять, что он рядом, совсем близко, почти вплотную. Уже под кожей.       И от этих мыслей становится плохо. Бывший небожитель чувствует пустоту и безысходность, отчаяние и щемящее в груди бессилие. У него внутри пожар догорает, что все миры сжег к хренам собачьим, моря осушил, кроме одного — чёрного, мертвого и кровожадного, открывая взгляду обломки сотен затопленных кораблей. У него внутри теперь целое ничего. Тело, пропитанное человеческой багряной кровью и невыносимой болью, душа, испорченная и исполосованная жуткими, уродливыми шрамами, и сердце, расколовшееся на триллион мелких частиц. У него в глазах, красных и воспаленных от невыплаканных слез и чудовищной болезни, снова стоят слёзы. Ему чертовски плохо без него. Кто бы он там не был — Мин-сюн или Хозяин Чёрных Вод, Демон Хэ Сюань.       Всё вокруг погружается в темную непроглядную пустоту.       Она у них внутри — острая и пронизывающая стальными, ядовитыми иглами.       Ледяная и неспокойная.       Стало совсем тихо, словно все звуки растворились, образуя устрашающее безмолвие. Но даже оно было приятней, чем этот тупой смех без воздуха в лёгких, что до боли в ребрах доводит и грудную клетку сдавливает до невозможно малых размеров.       Ему снится, одно из воспоминаний, любовно и бережно хранимое целыми столетиями:       «Веселый, вездесущий, до невозможного жизнерадостный и несерьезный Ши Цинсюань шёл по лесной аллее, обмахиваясь полюбившимся веером, из-за небольшой нервозности от долгожданной встречи, на которую он так долго не решался. Оглядывал всё вокруг ясными тёмно-зелёными глазами, сверкая смущенной и милой улыбкой на губах, выискивая взглядом нужного небожителя.       Он, Ши Цинсюань, — идеальное воплощение Повелителя Ветров, юного бога, которому люди будут поклоняться, несмотря ни на что, а другие небожители прислушиваться и стелиться перед ним. Таких называют — любимцами, обласканными небесами. Только-только вознёсшийся бог, но уже показал себя с самых сильных сторон: талантливый, до неприличия красивый, одарённый всеми возможными дарами, драгоценностями и изяществами, дружелюбный и до нереального общительный, держащий своё слово и выполняющий данные обещания.       В тот раз Цинсюань впервые остался один, без компании новых знакомых, заглядывающих ему в рот и выслуживающихся перед ним, без родного старшего брата, по приказу Цзюнь У спустившегося с Небесной столицы. Пахло подступающим дождём, гниющей листвой, увядающими нежно-фиолетовыми цветами. Полы его белого одеяния развевались как крылья птицы. Белой, гордой и неприкаянной птицы. Хэ Сюань молча сидел на мокрой от мороси деревянной скамейке. Он пил крепкое вино из горлышка, нагло стащенное у простых смертных, при каждом новом глотке на его лице отражалась гримаса пустоты и безразличия. Апатичный. Бесстрастный. Ленивый. Мрачноватый. С неугасаемой яростью в глазах цвета грифеля.       Ненависть тлеет. Она вечна, как и жажда мести.       — Ваше Высочество Повелитель Земли, Вы простынете, — сказал Цинсюань, развевая окутанное мраком место своей искренностью, словно детской наивностью, и доброй слепящей улыбкой, подойдя немного ближе к вечно молчаливому небожителю, избегающему больших столпотворений. Оба прекрасно знали — небожители не могут заболеть. И оба всё равно умолчали об этом.        — Это не ваша забота, какое вам дело до меня, Ваше Высочество Повелитель Ветров? — от резкости вечно хриплого голоса Повелитель Ветров не дернулся, хоть было и непривычно.       — Друзья заботятся друг о друге.       Спокойный голос Мин И, Повелителя Земли, похож на морось или легкий дождь, начинающий идти прямо перед тем, как люди прикрывают тяжелые веки и засыпают. А каждое его слово похоже на каплю дождя за окном, она — успокаивающая колыбельная, говорящая простым смертным, что можно наконец-то закрыть глаза и отдохнуть от жестокой реальности.       Спокойный голос Хэ Сюаня похож на бушующие волны Чёрных Вод, засасывающих абсолютно все живое, на рычание подводных свирепых чудовищ и на хруст рыбьих костей. Его слова — морская солёная вода, точащая камни, делая их острыми, изощренными и мучительными. Забирающими жизни.       — Мы не друзья.       Глаза у Мин И — теплые и понимающие, как ласкающее лучами солнце.       Глаза Хэ Сюаня — чёрные и холодные, как морская бездна.       — С этого момента, Ваше Высочество Повелитель Земли, — и эти смешные ямочки на щеках, широко растянутую, счастливую улыбку, блестящие в полумраке тёмно-изумрудные глаза Хэ Сюань правда захотел символом своей веры сделать. Потому что вера умерла. Встретила свою неизбежную гибель, когда их судьбы переплелись.       Каждый раз ещё живые, здоровые родители говорили ему «Хэ Шэн, вера всегда умирает последней, дорогой мой, трудись усердней и всё получится.» Ах, какая жалость, умерла вместе с ними, с единственными дорогими сердцу людьми. А Хэ Шэн продолжил дышать, сдерживать страшные слёзы извечные, в глазах застывшие, унимать руки, трясущиеся в припадке и хозяина не слушающиеся, и хоронить надежды с реалиями, утопленными вместе с другими кораблями. Сошёл с ума: Хэ Сюаню было смешно. Смешно до коликов под ребрами. До боли в диафрагме. До солёных дорожек на глазах, отнюдь не от счастья. До окоченевших рук, холодных, совсем не тёплых. До выдранных с корнями волос. Смешно до криков. Задыхающихся, хриплых, рваных, чудовищных и непонятно откуда вырывающихся, наполненных съедающего внутренности отчаяния. Больно, до каменного кома в разодранной глотке невыносимо, боль душила скользкой ядовитой анакондой, перекрывая весь кислород.       Его глаза — пепел после огня. Горел в своём собственном аду.       Его не потушили. Догорел сам. Осталось пепелище.       — Вы мой самый близкий друг!»       Хэ Сюань смотрит неотрывно, слишком пристально, не моргая и не отводя мрачного взгляда от лежащего на холодной земле бессознательного тела. На лице у Хозяина Чёрных Вод застыло подобие кривой полуулыбки, насквозь пропитанной льдом и застарелой болью, от незаживающего целыми столетиями шрама, что кровоточит и гноится, пахнет смертью. Он всё еще помнит, как сделал шаг по своему тернистому пути, проложенному враньем, актерским мастерством, чужой кровью и костями. На могилах его любимых распускается дикий, ядовитый плющ.       Было довольно просто убить жалость и милосердие: поменялся местами с настоящим Повелителем Земли, заключил договор с Собирателем цветов под кровавым дождем, вернулся в Небесную столицу. Присматривался к беззаботному Ши Цинсюаню, окруженному извечным вниманием и любовью, всевозможными радостями жизни, одаренному юному Богу, безжалостно отобравшему у него всё, что можно было. Смотрел издалека на отвратительно довольного собой Ши Уду, купающегося в богатствах и дарах смертных. И это только подпитывало его ярость, его праведный гнев. Что-то внутри с треском разрывалось, ломалось, дробилось, рассыпалось. Ненависть разгоралась все сильнее.       Лицо, часто прикрываемое излюбленным веером, — изящное и не обделенное красотой искусство, словно выточенная скульптура умелым мастером, чьи мысли заполнены только о человеке, образ которого он старается воссоздать по памяти. Оно разбивало Хэ Сюаня, уничтожало шаткий баланс равновесия. Проникало под кожу как самый смертельный яд.       Хэ Сюань никогда не делает шагов назад: рассылает по небесам больше пятидесяти своих двойников, через которых всё также наблюдает за ненавистным Повелителем Воды. Не отошёл от своего плана — как же хочется когтями схватить за горло и разорвать голыми руками чужую глотку. Стереть эту улыбку с счастливого лица. Изуродовать тело и душу, не оставить ни одного нетронутого места. Как же хочется смеяться. Истошно, громко, надрывно.       Хэ Сюань и сейчас стоит, смотря на Ши Цинсюаня, но словно видит их отношения с фосфорической табличкой: «Для жизни не пригодно», усмехается себе под нос — от такого вида бывшего небожителя непроизвольно кривятся тонкие губы. Опускается на корточки перед лежащим телом, вновь видит чужие подрагивающие веки с видными синими венами, останавливая собственные руки, потянувшиеся стереть эту ненавистную запекшуюся кровь вместе с засохшей грязью с белоснежного, будто чистый мрамор, лица.       Помнит, как собирался с силами и сжимал крепко челюсть, дабы не вырвались лишние слова, молча наблюдая за страхом Ши Цинсюаня, за его животным ужасом перед Божком-пустословом, мысленно умоляя сделать правильный выбор. Отречься от кровного монстра, забравшего невинные жизни и не получившего никакого возмездия. Помнит момент, как всё же их дружба грубо и резко оборвалась, так же как и оторвалась голова Ши Уду от окровавленного тела с застывшей безумной улыбкой, сумасшедшим сиянием в стекленеющих глазах; как безголовое тело Ши Уду не принесло облегчения, только вызвало новую эмоциональную апокалиптику — внутри взорвались грязные атомные бомбы; как стоя на коленях перед мертвым старшим братом, Ши Цинсюань во всё горло кричал, как когда-то надрывал глотку сам Хэ Сюань, потеряв всё ценное в своей жизни; как задыхающийся, всегда искренний и ставший родным Сюань отчаянно ловил воздух, никак ни шедший ему в легкие; как он молил его о собственной смерти, шепча слова, будто повторяя одну и ту же чертову мантру «Убей меня. Хочу умереть.»; как этими же мольбами разжигал ярость и гнев с новой силой в Демоне Чёрных Вод; как Ши Цинсюань, разбитый и сломанный им, Хэ Сюанем, стоял на коленях и трясся в неимоверном ужасе, а вокруг тьма становилась гуще, словно осязаемой, плотной, как вода, обтекающая чужое тело струйками, будто трогала щупальцами хрупкую душу и игралась с ней; как эти сумасшедшие, смердящие смертные, закованные в цепи, липли к небожителю, издавая мерзкие, противные звуки ломаного смеха; как тот умоляющий взгляд вечно красивых, заплаканных, тёмно-изумрудных глаз заставил сердце похолодеть и сжаться, рухнуть тяжелым камнем вниз, а на месте солнечного сплетения разверзнуть зияющую черную дыру.       И это впервые привело к мысли, что нужно было остановиться.       Демон запрокидывает назад голову, открывая бледное худое лицо всепрощающему грифельному небу, и смеётся. И в этом смехе нет ни капли триумфа, радости от победы или облегчения — горькая искренность; его можно услышать, когда люди захлебываются своим безумием после столетней войны или неожиданно насланной на мир человеческий безжалостной чумы, тысячи трупов и литров пролитой багряной крови; такой смех отталкивается от стен, когда умирающий в последний миг своей жизни проводит не с любимым человеком, семьей или родными друзьями, а один на один со смертью, пытаясь ножом срезать лики умерших людей со своего тела, отрубая конечности, истошно крича от боли, когда лекари пытаются выжечь выросшие лица на изуродованном теле, с неким безразличием смотря на последние красно-оранжевые огненные вспышки в глазах умирающего в животном ужасе человека; от такого смеха люди бегут, разбегаясь в разные стороны подобно крысам, и прячутся в своих домах, затем — покидают родные края и уходят в безопасные земли, не подверженные этой болезни; человека с таким смехом держат подальше от здоровых людей, пичкают дешевыми лекарствами, прекрасно зная, что ничто из этого не поможет, врут родным и близким больного, что всё поправимо, что всё к лучшему, что всё пройдёт, ему или ей станет лучше, ведь кто-нибудь свыше придет и спасет их.       Никто не пришёл. Никто не отозвался на его молитвы, когда он просил о помощи и воздаянии. Когда Хэ Сюань умолял Богов снизойти и расправиться с Ши Уду, чтобы тот заплатил за все свои грехи.       Он сделал всё сам. Отомстил, заставил безумие, перемешанное с нечеловеческим страхом, поселиться в чужом теле. В конце концов, безжалостно и жестоко отобрал жизнь.       Тем самым сломав любимого человека.       Душа у Ши Цинсюаня — необъятная, как космос, и бездонная, как самое глубокое озеро в мире. И если бы Хэ Сюань не привязался за многие столетия к этому болтливому солнышку, несшему только радость и дружелюбие в мир, уничтожая каждый раз мрак, сгущавшийся вокруг демона, было бы проще покончить с братьями Ши. Стало бы легче.       Хэ Сюань опускается перед ним на колени, рукой тянется к мертвенно-бледному лицу, невесомо гладит костяшками пальцев впалую щеку, всё также ломано пытается улыбнуться. Снимает с себя верхнюю одежду, медленно закутывая бывшего небожителя, и ловит себя на мысли, что темный цвет ему чертовски к лицу. Хэ Сюань берет бережно и очень осторожно окоченевшее тело на руки, подрагивающее в беспокойном сне, уходя в только ему одному известном направлении.       Пора Повелителю Ветров воскреснуть подобно этой призрачно-серебряной луне.

«Его улыбкой можно вскрыть вены на запястьях…»