Настоящее несовершенное

             Газетная вырезка пожелтела, истрепалась по краям, будто выпустили газету еще в Старом мире, а не пару лет назад. «Убит шведский офицер. Объявление войны?» — спрашивал заголовок. Сейчас уже можно ответить — нет, рассосалось, замяли, заткнули бюрократией. «После вызванного суевериями вооруженного столкновения все договоры с Финляндией расторгнуты». Подзаголовок до сих пор соответствует действительности. Дальше буквы совсем мелкие, полустертые, да еще расплываются, сколько ни протирай глаза манжетой перчатки. Ну и ладно, Суне Вестерстрем и так помнил каждое слово, каждую точку, каждую линию рисунка рядом с текстом. «В этот вторник Третий экспедиционный корпус Чистильщиков под командованием полковника С. Нильссона приступил к первичной зачистке нового участка на финском берегу Ботнического залива, в районе бывшего Уусикаупунки. Вечером того же дня финская сторона потребовала остановить операцию, так как, по их словам, используемый нашей армией инновационный термический агент негативно сказывался на т.н. «духах природы». Мы снисходительно относились к первобытным верованиям наших партнеров, пока это не влияло на сотрудничество между странами. Но требовать приостановки, а то и расторжения столь крупного контракта, чтобы спасти каких-то «духов» — неприемлемо, и Нильссон отказался прекращать работы. На следующее утро финны повторили свои требования в ультимативной форме и в подтверждение своих слов жестоко убили адъютанта и переводчика полковника С. Нильссона, лейтенанта Э. Вестерстрема. Полковник был вынужден отступить ввиду неблагоприятных погодных условий и неготовности корпуса отражать нападение партнеров, а вскоре получил из штаба распоряжение покинуть Финляндию. Стоит отметить, что убийца Вестерстрема, разведчик Л. Хотакайнен, вместе с ним участвовал в первых двух экспедициях в Тихий мир, и многие считали их друзьями. Показательный пример, насколько ненадежны и вероломны финны, что в целом, как нация, что по отдельности. И это после всей помощи, что мы оказали им в последние сорок лет по расчистке территорий! И это при том, что только Швеция поставляет им металлургическую продукцию и уголь. Наше правительство готово было пойти навстречу и возобновить дипломатические и экономические отношения, если бы финны выдали упомянутого Л. Хотакайнена, но они отказались, так же, как не вернули и тело Э. Вестерстрема. Возможно, при посредничестве Исландии как страны-председателя Совета Се-» Дальше лист обрезан, всякая аналитика не нужна. Самое важное здесь: текст, да еще иллюстрация. Рисунок, не фотография. Никто не держал наготове фотокамеру, не ожидал, что произойдет нечто столь важное и ужасное. И редакционный художник, скорее всего, немного исказил сцену, придал ей художественный символизм. Униформа Чистильщиков выглядит элегантнее, чем на самом деле — уж он-то знает, он носил ее почти с четырнадцати лет до прошлой недели, когда подал прошение об отставке (и уехал, не дожидаясь разрешения). Финны, напротив — грязно-серые пятна в лохматых меховых плащах, винтовки вскинуты. Шведский полковник (ему художник точно польстил, добавив мужественности. Суне видел Нильссена пару раз на смотрах — крыса крысой) в негодовании на нацеленное ему в лицо оружие предводителя финнов, а на переднем плане… Странное дело: черно-белую картинку Суне воспринимает в цвете. Оранжевый кант на униформе Чистильщиков, золотые волосы поверженного адъютанта, красная кровь на его голове и плече, на лезвии топора в руках очередного дикого и страшного как смерть финна. И уж конечно, вместо официальных инициалов он слышит имена. Э. Вестерстрем — это Эмиль. Обожаемый кузен, добрый, заботливый, сильный, неизменно аккуратный, неописуемо красивый. Эмиль, всегда готовый рассказать крутую историю из личного опыта, угостить пирожным, поиграть с младшими кузенами в парикмахерскую или, пока родители не видят, взорвать что-нибудь небольшое и ненужное на потеху детишкам… Каждое его появление в доме в Муре было праздником для Суне. За газетной вырезкой чувствуется бумага потолще. Это почти ритуал — когда от рисунка темнеет в глазах, он достает из-под газеты фотографию, настоящую. Монохромную, но это ему опять не мешает. Другие люди в кадре мешают, и Суне держит ее всегда подогнутой, чтобы видны были только двое: Эмиль, улыбающийся уверенно и светло, как всегда, его ладони на плечах любимого двоюродного братика, доросшего ему тогда почти до узла галстука. Суне там пока что в школьной гимнастерке (до собственной униформы Чистильщика еще не дорос). По бокам от них видны хвостик Анны, локоть и щека Хокана, рукав пальто мамы. Суне до сих пор, как наяву, помнит тяжесть и тепло этих рук, запах Эмилевой форменной куртки — порох, гарь, едкая химия зажигательных зарядов — и цветочного мыла. Иногда Суне утыкается в свою куртку, если невмоготу от желания снова увидеть Эмиля. Все компоненты на месте: дым, химия, мыло, но чего-то все равно не хватает. Неуловимого, неопределенного запаха самого человека, наверно. Помнит, как гордился, что окажется на снимке ближе всех к Эмилю. Как мечтал, что вырастет и станет таким же крутым, таким же стильным и уверенным в себе. Достаточно уверенным, чтобы признаться кузену, о чем сам догадался только подростком, хотя в глубине души знал всегда — что любит его. По-настоящему, по-взрослому. И Эмиль обязательно полюбит его больше, чем Анну или Хокана, или других своих друзей. В этом Суне не сомневался. Слышал же он в детстве, как мама сказала папе по какому-то поводу, что Эмилю интересен только он сам. Позже он понял, что мать имела в виду: что ее племянник эгоист редкостный. Но Суне все равно. Если надо, он будет идеальным зеркалом. К своему отражению Эмиль не смог бы остаться равнодушным. А что они одного пола, да еще родственники… Наплевать. Им же не детей рожать. И Суне не замечал, чтобы кузен встречался с девушками, хотя дядя с тетей и пытались все время познакомить его с разными «выгодными партиями». И не зря же именно ему Эмиль когда-то очень давно, во время игр в «парикмахера», сделал такую же прическу, как себе. Что это, если не знак особой привязанности? С тех пор Суне всегда просил подстригать его «под Эмиля», и твердо решил тоже уйти в Чистильщики. Мечта, правда, норовила ускользнуть. Стать точной копией не получалось. По росту Суне перегнал кузена на пару сантиметров еще в шестнадцать лет. И оттенок волос у него чуть другой, не такой золотистый, и нос чуть шире, и… И звания лейтенанта первой линии Чистильщиков не видать ему, как экватора, потому что в медкарте в графе «Иммунитет» приговором стоит «Нет». Очередная ошибка отца. Суне ведет пальцем по лицу на фотографии, память воскрешает все остальное: запах, голос, мягкий или ворчливый, теплоту рук, блестящий шелк волос. Воображение дорисовывает то, что Суне испытать так и не успел. Касание губ, упругость мышц и гладкость кожи под термомайкой, горячее дыхание на шее, касания, касания… Суне кусает щеку изнутри — слишком яркое воображение, и тело реагирует неумолимо и совершенно невовремя. Он в кафетерии транзитного терминала на Борнхольме, сидит за столиком один, но вокруг достаточно народу с того же парома из Скутшера, которым прибыл он сам, и посадку на рейс до Саймаа объявят в любую минуту. Надо срочно переключиться. Вспомнить, что ничего этого уже никогда не будет, потому что один гребаный финн… Суне отгибает часть снимка. Человек за спиной Хокана не такое страшилище, как на рисунке в газете, но и красавцем не назовешь. Кости да жилы, острые скулы, белесые волосы висят паклей, и глядит он рассеянно куда-то вбок, не в объектив. Л. Хотакайнен из статьи — это Лалли. В воспоминаниях Суне это имя произносит голос Эмиля. Эмиль считал финна своим другом. Заходил с ним несколько раз в гости, но чаще сам уезжал с экспедициями на другую сторону Ботнического залива. Суне содрогается, вспоминая, как долгое время считал Лалли очень забавным: при первой встрече в далеком детстве финн так смешно, по-кошачьи, шипел, если дернуть его за подол рубахи, и еще совсем не говорил по-шведски. Кто бы знал, что этот невзрачный тощий человек потом разрушит все его мечты… Ничего, Суне это так просто не оставит. Он глядит на фото, хотя и так помнит каждую линию ненавистного лица. Воображение дорисовывает сетку прицела, металл спускового крючка под указательным пальцем. В багаже Суне лежит крупнокалиберный пистолет, что свалит и монстроволка. Такой же был у Эмиля. Или нет, сразу в лоб — слишком просто для этого мерзавца. Сначала в правое плечо, чтоб не схватился за винтовку или нож, чтоб повалился на грязную землю и закричал. Потом по ногам, чтобы не сбежал, чтобы ощутил неотвратимость возмездия, чтобы смотрел в лицо ему и видел Эмиля, и понял, за что ему сейчас выпустят всю обойму в живот… Суне очнулся, когда чуть не смял карточку в кулаке. Нет, так тоже не пойдет. Надо разжать зубы, сделать лицо попроще перед погранконтролем. Да и снимок жалко, это же единственное фото, где они с Эмилем вдвоем (если аккуратно загнуть лишние части)… Два года! Чувства не затупились ни на каплю: ни любовь, ни волчье отчаяние, ни ненависть. Два года ушло на подготовку к этому путешествию. Суне сорвался бы еще тогда, но даже сквозь пелену черной ярости он понимал, что не доберется до Финляндии. Со шведским паспортом он бы поцеловал билетную кассу и отправился домой — две страны прервали все прямое транспортное сообщение и контакты. Так что пришлось сначала лестью и подкупом уговорить делового партнера родителей, старика-норвежца, вывести его нужных людей, потом копить на поддельный исландский паспорт и снаряжение. А с минимальным окладом чистильщика третьей, самой безопасной, зимней линии это непросто. Перевод же на вторую, весеннюю линию ему не светил еще долго, а на первую — не светил вообще, и все из-за отца. Вот зачем безмозглый идиот Торбьерн Вестерстрем женился на неиммунной маме по любви и глупости, без малейшего расчета?! Ладно, зато было время заняться языками. В школьные годы, подражая Эмилю, Суне пробовал самостоятельно учить финский, но на пятнадцати падежах сдался. Нет, нельзя доверять людям, у которых одно и то же слово меняется в зависимости от его отношения к другим словам! А в школе иностранный был всего один — международный исландский, и его Суне помнил с горем пополам, раз не доучился до конца и записался в армию. Надо было освежить и его, раз уж собрался выдавать себя за гражданина Исландии. Терпения ему хватило только до второй годовщины… инцидента в Уусикаупунки. Суне очень хотел напиться с горя, но экономия, чтоб ее! Но и после одной единственной стопки шнапса в голове вспыхнула одна идея, а в груди — достаточно решимости и ожесточения, чтобы ее осуществить. Ночью он пробрался в родительский дом и взял из сейфа пару пачек купюр — пока они там были. Отец все равно не умел распоряжаться деньгами, и завалялись они в доме только благодаря деловой хватке его партнеров по бизнесу. А со склада экспедиционного снаряжения в подвале Суне позаимствовал пистолет с патронами, респиратор с запасными фильтрами, походную демисезонную одежду — все, что нужно для поисков одного человека на финских озерах. Хотакайнен разведчик, за пределами поселений его проще будет подкараулить и убить. Технические подробности пока продумывать рано. Но сначала еще надо найти его, а для этого — добраться до Финляндии, что случится уже скоро. Посадку на ржавое корыто объявят через… А, уже объявляют. Суне потихоньку, морщась, допивает еле теплый травяной чай. Хочется бежать к причалу, но надо пропустить вперед группу делового вида господ. Он не хочет сталкиваться с настоящими исландцами. Господа, как назло, никак не могут оторваться от пива и увлекательной беседы на своем шелестящем языке про семьи, увлечения и перспективы просидеть пару лет в командировке в заднице мира. Надо бы слушать их внимательнее, запоминать произношение и интонации. С носителями исландского в гимназии и на курсах чистильщиков неважно, практиковаться было особо не с кем. Но мысли упорно возвращаются к двум бумажкам — газете и фотографии — и стремятся дальше за горизонт. На автомате Суне прячет свои сокровища подальше за пазуху в прорезанный в обложке маленького исландско-финского словаря карман. Сам не ожидал увидеть такую редкую пару языков в киоске на транзитном острове, да еще с хорошей плотной обложкой, вот и прикупил вместе с чаем и за время ожидания перочинным ножиком соорудил тайник. И для легенды, опять же, подойдет. Наконец он видит в окно, как исландцы всходят по трапу на паром. Можно идти. Шведский паспорт он уже запрятал под кожаную оплетку фляги — ни один таможенный кот не учует. Да и зачем котам вынюхивать бумажки? Хмурому, сонному контролеру у входа на трап Суне подает другой документ. После всех воспоминаний он забывает понервничать, примут ли фальшивый паспорт. Контролер глядит на разворот с фотографией без восторга, сверяет имя со списком пассажиров. «Reynir Arnason…» — бормочет он себе под нос. Имя Суне подбирал специально: пару дней копался в хаосе бумаг первой датской экспедиции, но нашел, как звали постороннего исландца, который самым дурацким образом угодил в группу исследователей. Надо же обеспечить себе легенду: якобы он ищет тех, кто спасал его шкуру почти десяток лет назад, чтобы проведать и поблагодарить. Ради этой легенды он и отказался от идеи делать норвежский паспорт. Плюс к гостям из Исландии финны, по слухам, относились лояльнее. Настоящий Р. Арнасон наверняка больше носа из своей глуши не высунул. Да, он был сверстником Эмиля, сейчас ему под тридцать, но Суне не собирался вдаваться в подробности и надеялся, что финны не особо хорошо знают даты и детали той древней истории. — Hyvaa huomenta, — улыбается Суне в ответ, не забывая изобразить исландский акцент — форсировать «х» и игнорировать надстрочные значки. Финн кривится; то ли не одобряет издевательства над своим родным языком, то ли не согласен, что утро может быть добрым. Но хотя бы возвращает паспорт с вложенным билетом и следующий вопрос задает без выражения, как простую формальность. — Mikä on matkanne tarkoitus? Стандартный вопрос про цель поездки, ответ давно подготовлен. — Haluan tavata ystavani. Что плохого в том, чтобы встретиться с другом? Абсолютно ничего. Контролер ворчит что-то нечленораздельное и отступает на шаг, освобождая проход на трап. Все, можно выдохнуть. Бардак полный, даже досмотра нет. Вот и славно, значит, и остальной план пройдет как по маслу. Поднимаясь по хлипким на вид ступеням трапа, Суне вкладывает паспорт и билет в нагрудный карман, будто досылает патрон. Щурится на горизонт, как сквозь прицел. Там пока только серая дымка над морем, но скоро, скоро проступит берег, скалы и леса, частоколы поселений — и одно лицо, для которого уже заготовлена не одна обойма.