Mehr als Verbündete

Вечер, 19.37. 27 июля 1943 года. Погода на улице была приятная. Приятная, теплая и сухая. Лёгкое вечернее солнце слегка выглядывало из окна, падая на лицо и грудь сидящего на кухне мужчины, украшая его стройное, подтянутое тело, словно дорогой аксессуар. Уже не слишком молодой для юноши, но и не слишком старый, чтобы чувствовать себя дряхлой рухлядью, которая развалится, стоит только лёгкому ветерку подуть в ее сторону, мужчина сидел на стуле со спинкой. В конце концов мужчине пошел третий десяток. Третий десяток лет, прожитых на этой бренной земле. Он уже не так юн, чтобы рассекать на своей новенькой машине по закатным улочкам, наслаждаясь музыкой играющей из радио, но молодость и свежесть все ещё текут в его живой, горячей крови, которая зажигается стоит только заветным глазам возлюбленного посмотреть в его сторону. Стоит только этому произойти,как в глазах фашиста зажигаются те самые, потерянные ещё в юношеские годы озорные огоньки, которые пляшут в его глазах, вытанцовывая дикие пляски, какие вытанцовывает огонь во время лесного пожара. Беловолосый мужчина с кудрявой, короткой стрижкой сидел на богато обставленной, новенькой кухне, на которой казалось только сделали ремонт, настолько она сверкала чистотой и свежестью мебели и фурнитуры. На его носу были дорогие очки на тонкой оправе, выплавленой из чистого, 24 кратного золота, в рамки которых были вставлены две линзы из чистейшего горного хрусталя. Сквозь очки, взгляд фашиста был устремлен на свежую ,только распечатанную и ещё пахнущую свежими чернилами немецкую пропагандистскую газету, новый выпуск которой вышел только на днях. Оккупация Житомира, восславленная журналистами и поданная в белом свете для немецких солдат и работяг. Спасение отрядов, захваты территорий. Очередная бессмысленная пропаганда. Ни одной интересной новости. Конечно, ведь в подобных статьях не расскажут про действия японского отряда 731, жестоко издевающегося над людьми и проводившего над ними ужасные опыты. Не расскажут про то, как убивают русских детей , девушек и стариков в газовых камерах. Не расскажут о всех ужасах того, с чем обычный солдат сталкивается на фронте. По комнате разносится тяжёлый вздох. Изящная, тонкая Рука неспешно поднимается вверх, скользя по воздуху, а после ложится на волосы, зачесывая их назад с помощью расставленных в стороны пальцев. Плавно рука опускается к столу, а после неспешно берет с него бокал вина, стоящий на тонкой изящной стеклянной ножке, в котором, переливаясь в лучах закатного солнца, блестит белое полусухое. Рука неспешно подносит бокал к губам Империи, в то время как все замолкает. Фашист берет напиток в рот, смакуя вкус дорогого вина, наслаждаясь его изысканным вкусом. Он сидит так секунд пять, после чего слышится короткий глоток и бокал вновь оставляется на стол, в то время как рука в которой он находился ложится на клетчатую льняную скатерть. Одна тонкая, стройная нога фашиста вальяжно закинута на другую, словно показывая сучий характер мужчины, который сидит на кухне неспешно читая газету. В это время на кухне стоит приятный, аппетитный запах. Запах свежеприготовленной красной рыбы. Он разносится по кухне приятным слегка сладким ароматом, который вызывает аппетит даже у сытого человека. Но мужчина, даже пусть он жутко голоден после длинного трудового дня, за который он обзвонил около 15 военных заведений и не съел ни крошки хлеба, не притронется к еде, пока не дождется его. Свою единственную радость в жизни, стоящую даже выше военных побед и достижений его жестоких врачей. Того самого, ради которого он готов часами ждать дома в одиночестве, готовя для того разнообразные нежнейшие деликатесы, но не притрагиваясь к еде пока не дождется его. Ради которого он стоит у плиты по 5 часов, обжигая свои длинные тонкие пальцы о горячую сковородку и брызгающее во все стороны кипящее масло, ради которого он выдраивает весь дом до кристальной чистоты, чтобы нигде не было и пылинки, ведь его актива жутко бесит грязь. Его яростного, раздражительного, но такого до жути обаятельного и манящего к себе актива. Того, которого готов ждать вечность с работы. Того ради которого он готов сделать что угодно. Того, от которого стал в буквальном смысле зависим. Тяжело выдыхая, он бросает взгляд чарующих пепельно-розовых глаз на часы. Время позднее, а его возлюбленного все нет, как бы яи не молился на его скорый приход. Отношения у японца и нациста были крайне натянутыми. Они давно перестали друг друга слушать и слышать, от чего все стало куда хуже чем было в начале. Но сейчас они вместе и повернуть назад нельзя. А потому младший периодически,когда его нервную систему не доводил до нервного срыва его возлюбленный диктатор, старался радовать немца такими мелочами, как вкусный ужин и ласковое, нежное отношение, что бог знает как, но растапливало сердце сурового фюрера. Лёгким движением газета откладывается на стол, а сам японец погружается в свои мысли. Быть может сделать для нациста ещё что-то приятное? Что-то, выходящее за рамки "пожрать" и "поспать в чистой постели". По всей видимости, нацист вернётся с работы как обычно, уставшим и заебанным, а потому Фашист может помочь ему, расслабив немца своими, особыми методами, которые он так давно не практиковал со своим возлюбленным. Неспешно он опускает взгляд на свою стройную, подтянутую грудь, а именно на ворот белой , полупрозрачной рубашки,только постиранной и сверкающей чистотой, которую так обожал его любимый, так как она не скрывала ни сантиметра его идеального во всех смыслах Тела. Неспешным движением рука опускается на ворот рубашки, а после чуть помедлив, начинает пуговка за пуговкой расстегивать рубашку сверху вниз, обнажая изящные тонкие ключиццы, ровно лежащие буквой "Y" на чужой груди. Расстегнул три верхние пуговицы, тот решает что подобного достаточно, чтобы не выглядеть слишком вульгарно, а наоборот, слегка томно и по-невинному соблазнительно. Рука вновь ложится на белые, короткие, кудрявые волосы, но уже не приглаживая, а небрежными движениями слегка растрепывая их, чтобы выглядеть аппетитно в глазах немца. Он неспешным движением встаёт а после подходит к маленькому кухонному зеркалу, висящему на кухне ещё с тех пор, как японец переехал сюда. А после смотрит на себя, внимательно, изучая степень своей привлекательности и раздумывая, насколько подобное может понравится немцу. Он смотрит на себя , рассматривая свой внешний вид критическими взгядом, недовольно поправляя каждый волосок чтобы добиться идеала. Но неожиданно со стороны прихожей раздается громкий хлопок двери. Сквозь длинный коридор оттуда веет лёгким ветерком, подувшим с улицы, а по дому разносится громкое, гортанное, полное злобы. -Я дома.