Дорога из белых камелий

      Губы у Акане мягкие и нежные. Суирен ласково целует ее: посасывает верхнюю губу, прикусывает нижнюю, щекочет нёбо и гладит языком горячий влажный язык. Акане горячо выдыхает прямо в рот, пропуская волосы сквозь пальцы, и прижимается ближе, стоит только Суирен провести ладонями по талии.       Они отстраняются, заглядывают друг другу в глаза и одновременно хихикают, чтобы через мгновение снова потянуться за поцелуем. Акане закидывает руки на плечи Суирен, щекочет ноготками основание шеи, очерчивает шейные позвонки. В ответ Суирен поглаживает бока и поясницу, едва-едва забираясь кончиками пальцев под край майки, чтобы прикоснуться к горячей коже.       Акане тянет Суирен на себя, и они в обнимку падают на кровать. Суирен едва успевает подставить руки, чтобы не придавить Акане своим весом, и глухо ворчит, когда слышит в ответ лишь заливистый смех.       – Я ж тебя расплющу, – бормочет она, покрывая щеки и скулы Акане легкими поцелуями, а после наконец-то находит губами губы. Акане с готовностью приоткрывает рот, но Суирен лишь едва-едва целует ее и отстраняется с нахальной улыбкой.       – Вернись, – капризно тянет Акане, пытаясь удержать Суирен, но та не дается: приподнимается на обеих руках, заставляя Акане повиснуть на шее, оторвавшись спиной от кровати. Она издает неловкий милый звук и расцепляет руки, падая на кровать, и Суирен тут же нависает сверху, разглядывая Акане жадными внимательными глазами.       Акане красивая. Настолько красивая, что у Суирен предательски перехватывает дыхание. Она доверчиво смотрит широко распахнутыми голубыми глазами, ее щеки алеют от смущения и возбуждения одновременно, а губы – красные, припухшие от поцелуев. Белоснежные волосы стелются по простыням шелковыми волнами, тонкая шея так и притягивает взгляд, а скромная ложбинка между грудями манит уткнуться носом.       Суирен шумно вздыхает, когда Акане гладит основание челюсти, чешет за ушком, как большую кошку, и ведет по шее вниз, к ключицам. Она позволяет притянуть себя в объятия и крепко поцеловать, а после взвизгивает и смеется, когда Акане с трудом – и не без помощи – переворачивает Суирен на спину и садится сверху.       – Амазонка. Завоевательница, – шутливо говорит Суирен и наиграно ойкает, когда Акане шутливо бьет ее по плечу. – Пожалуйста, госпожа, не убивайте своего верного слугу…       – Да ты! – дуется Акане, упирая руки в бока, и вздрагивает, когда Суирен кладет руки ей на бедра и намекающе сжимает. – Ты…       – Я, – мурлычет Суирен, закусывая нижнюю губу. – Итак, я?       – Невозможная, – выдыхает Акане и целует ее: нежно и ласково, будто боится причинить боль. Суирен тихо, довольно стонет в ответ и подставляет лицо под россыпь мягких поцелуев куда попало: в уголок рта, крыло носа, скулу, подбородок, переносицу.       Акане заключает ее лицо в ладони, невесомо гладит по щекам большими пальцами, прижимается лбом ко лбу и трется носом об нос, и у Суирен от нежности щемит сердце. Она скользит ладонями по бокам к ребрам, бесстыже задирая майку Акане, затем – к пояснице, поглаживает спину, позвонки и трогательно выступающие лопатки, а после одной рукой несильно сжимает ягодицу.       Мягкая грудь Акане, ее поцелуи, тепло ее кожи, ее ладони на лице Суирен, ее запах, пьянящий до невозможности, – в совокупности этих факторов близости Суирен плывет, тает, как кусочек льда на солнце. Акане ведет носом по скуле и линии челюсти к шее, коротко лижет стык шеи и плеча. Суирен тихо смеется, неторопливо поглаживая Акане по спине, а затем вновь подныривает под майку, чтобы пересчитать одно ребро за другим.       Акане выцеловывает шею, прихватывает губами кожу – едва-едва, чтобы не доставить и капли боли, – осыпает лаской ключицы. Суирен гладит ее по голове, пропускает сквозь пальцы белоснежные волосы и ловит каждый взгляд Акане, каждое движение. Акане сжимает упругую грудь Суирен сквозь ткань, едва-едва уловимо, но так, чтобы внутри все екнуло и загорелось, заполыхало очищающим пламенем.       Оседлавшая ее Акане выглядит как ангел, богиня, валькирия – особенно когда нарочито неторопливо вскидывает голову, отводя с лица белоснежные пряди, и соблазнительно смотрит на Суирен сверху вниз, ее грудь взволнованно ходит ходуном. Суирен не выдерживает: садится тоже, обнимает Акане за талию, вжимается лицо между грудей, а потом тянется за поцелуем.       Акане встречает ее нежность нежностью: невесомыми прикосновениями к плечам и шее, поглаживанию за ушами, улыбкой, которую так приятно лизать и покусывать. Суирен тянет майку Акане за низ, и та поддается, отстраняясь на секунду, чтобы через время снова поцеловать, будто если они не будут целоваться, то погибнут. Суирен обнимает Акане ладонями за теплую талию, скользит по обнаженному позвоночнику пальцами, и Акане вздрагивает, покрываясь мурашками, – она всегда очень отзывчива на прикосновения кожа к коже.       – Моя хорошая, – влюбленно шепчет Суирен, касаясь щеки Акане, ведет пальцами по скуле, спускается к губам, чуть надавливает, и Акане покорно размыкает челюсти, принимая в рот большой палец. – Такая красивая.       Акане вылизывает палец, не отрывая взгляда от Суирен, и делает это так упоенно, что сердце в груди колотится как сумасшедшее, а по венам растекается огонь. В низу живота становится жарко, Суирен сглатывает и отнимает руку, и в то же мгновение Акане тянет за низ ее футболки – и через пару секунд Суирен оказывается обнаженной тоже.       Она невесомо выцеловывает ключицы и грудь Суирен, задевает губами напряженный сосок и срывает с губ тихий стон, шумно выдыхает, коротко лижет мягкую кожу и переворачивается, укладывая Акане на спину. Акане смеется, убирая выбившуюся из-за уха Суирен темную прядь, и Суирен неторопливо целует ее в губы, прихватывая нижнюю, и в то же время ласково сжимает обнаженную грудь.       Акане пахнет сладостями с головы до пят, и Суирен как может сцеловывает, слизывает этот запах с ее кожи. Она приподнимается на локте, ведет рукой вниз, играется с кромкой домашних шорт, слегка подныривает под нее и довольствуется тем, как у Акане учащается дыхание. Сердце торопливо колотится в груди, как у маленькой птички, приложи ладонь к ребрам – и сердечко выпрыгнет в руку обжигающе горячим угольком.       Суирен стекает ниже, прижимаясь ртом к каждому миллиметру кожи, обласкивает горячим дыханием соски, целует рядом с пупком, сквозь ткань – в выпирающую тазовую косточку. Акане издает довольное «м-м-м», когда наощупь находит пальцы Суирен на одеяле, и тут же ворчит, когда Суирен, напоследок мазнув по ним легким прикосновением, расцепляет их руки, чтобы снять с Акане сначала шорты, за ними и трусики, а затем снова поднимается к лицу Акане и целует: сначала в подбородок, потом в уголок рта, затем – в губы.       Ладонь ложится на низ живота, и Акане взволнованно вцепляется Суирен в плечи, широко распахивая глаза. Суирен отстраняется, внимательно заглядывает в глаза, облизывает губы.       – Все хорошо? – хриплым шепотом спрашивает она.       – Да, – таким же шепотом отвечает Акане, тоже облизывается, слегка неловко отводит глаза. – Это до сих пор… немного смущающе.       – Для меня тоже, – признается Суирен, целуя Акане в щеку. Та прикрывает глаза на мгновение, но стоит Суирен разорвать дистанцию, как она тут же встречается со встревоженным взглядом.       Она знает, что Акане старается быть для Суирен самой-самой, и ей не объяснить, что Акане уже самая-самая для нее. Может быть, немного позже Акане поймет, но Суирен никогда не скупится на комплименты и благодарности, пытаясь высказать все, что на душе, и при этом донести до Акане, что она и так совершенна. Пока что у нее не получается: комплексы, одолевающие Акане, слишком сильны, и даже огромной любви Суирен не всегда хватает, чтобы с ними сражаться.       Ничего. Им просто нужно время, чтобы привыкнуть. В конце концов, у них есть все время мира, торопиться точно некуда: все у них успеется.       И никак иначе.       – Давай тогда просто полежим? – предлагает Суирен, и Акане широко распахивает глаза. – Под одеялом. Вместе. В обнимку. Как тебе такая идея?       – Но как же… – выдыхает Акане, пытаясь вжать голову в плечи, но Суирен ей не дает: снова целует в щеку, затем ближе к уху, за ухом, внимательно смотрит в глаза и обезоруживающе улыбается, подаваясь вперед, чтобы потереться носом об нос.       – Это подождет. Если ты не хочешь, не готова, не в настроении – это нормально. Это то, что мы всегда можем обсудить и в чем всегда можем разобраться, – отвечает Суирен.       И она правда имеет в виду то, что говорит: переступать через себя в том, что касается вопросов интимной близости, ей кажется кощунственным. Заниматься любовью – доверять друг другу тело, открывать нараспашку душу, не опасаясь, что в нее плюнут; у всех бывают дни, когда хочется закрыться, когда нет желания, настроения, чтобы отдаваться партнеру. Готовность тем более имеет роль, особенно психологическая: идти против желаний Акане Суирен кажется насилием.       А боль своей девушке она причинить ни за что не посмеет.       Акане невнятно угукает, утыкаясь лицом Суирен в плечо, и жмурится. Суирен тихо вздыхает, целует Акане в лоб и на мгновение привстает, чтобы накрыть их обеих одеялом. Несмотря на то что Акане обнажена полностью, а Суирен по пояс, лежать под одеялом в обнимку оказывается довольно уютно. Акане, пригревшись, быстро засыпает, Суирен еще некоторое время лежит, иногда прикасаясь губами к белой макушке, но вскоре тоже прикрывает глаза.       Разговора у них не получается, и Суирен решает тактично свернуть тему. Если Акане захочет, если у них еще раз возникнет такая проблема, они обязательно поговорят.       Подозрительный взгляд ока-сан Суирен терпит долгое время, делая вид, что ничего не замечает. Ока-сан, несмотря на то что редко бывает дома, хорошо знает Суирен и все ее проблемы; в конце концов, она же ока-сан, кому, как не ей, об этом знать? Суирен молчит, будто воды в рот набрала, и притворяется, что вообще не при делах. Почему-то признаваться в том, что у нее теперь есть девушка и они встречаются, Суирен не хочется.       Мысль о том, что она скрывает от ока-сан что-то настолько важное, Суирен неподдельно волнует. Ока-сан донельзя проницательная, от нее вообще ничего не утаишь, но она не устраивает допрос, а неожиданно ждет, пока Суирен скажет сама.       Что ж, в один пятничный вечер Суирен говорит:       – Ока-сан, я хочу тебя кое с кем познакомить.       – С кем же? – невозмутимо уточняет ока-сан, ничуть не облегчая Суирен задачу.       Суирен поджимает губы, затем облизывается, сглатывает и поднимает на ока-сан несчастный взгляд. Ока-сан в ответ смеряет Суирен взглядом, намекающим продолжать.       – С Акане. Акане Инуи. Моей девушкой, – последние слова Суирен говорит совсем тихо, будто ока-сан сейчас будет ее ругать.       Стальной взгляд ока-сан смягчается. Она заправляет за ухо прядь и чуть склоняет голову в сторону. Сейчас, разглядывая ее исподтишка, Суирен неожиданно понимает, что часто видит в зеркале такое же выражение лица.       Как, оказывается, она похожа на ока-сан – эта мысль неожиданно бьет ее по голове пыльным мешком, и Суирен аж ежится от неожиданности. Ока-сан выразительно поднимает брови, делая глоток чая, и сухо улыбается уголком губ.       Страх почему-то пропадает. Суирен поднимает голову.       – Она придет в воскресенье на обед. Можно? – спрашивает Суирен.       – Можно, – милостиво отвечает ока-сан, и Суирен улыбается, несдержанно подается вперед, накрывает руку ока-сан своей.       Ока-сан ладонь не одергивает – лишь поворачивает так, чтобы им было удобнее держаться за руки, легко щекочет местечко между большим и указательным пальцем, коротко вздыхает. Некоторое время они молчат, и тогда Суирен говорит тихое, но искреннее:       – Спасибо.       – Не за что, Суирен, – отвечает ока-сан, делая глоток чая. Суирен следит за ее действиями ястребиным взглядом. – Мне приятно, что ты пускаешь меня в свою жизнь.       – Мне… казалось, что моя жизнь тебе не очень интересна, – тихо признается Суирен. Пальцы ока-сан сжимают ее ладонь чуть крепче, побуждая продолжать. Ока-сан сидит напротив – спокойная, непоколебимая, – и Суирен невольно передается часть ее невозмутимости. Если бы ока-сан не был интересен этот разговор, она бы его свернула.       – Ты рано повзрослела, Суирен. Тебе пришлось, – уточняет ока-сан, коротко облизывает нижнюю губу и на мгновение прикрывает глаза, словно собирается с силами. – Мне жаль, что так получилось. И что в попытках подарить тебе детство я упустила, как ты растешь.       – Но ты всегда была значимой частью моей жизни, ока-сан, – бормочет Суирен, неловко потирая шею. – И сейчас ей остаешься.       Ока-сан молчит, и Суирен на мгновение кажется, что ее глаза влажно блестят, но то оказывается лишь игрой света: ока-сан смаргивает, и на Суирен уже смотрят привычно цепко и невозмутимо.       – Я рада, – негромко говорит ока-сан и снова сжимает ладонь Суирен. – Приводи свою девушку. Я буду счастлива познакомиться с той, кто сумела похитить сердце моей неприступной дочери.       – Ока-сан, – смущенно ворчит Суирен и прячет взгляд в чашке чая.       А в воскресенье приводит Акане. Акане заранее прихорашивается, приносит какие-то сладости, бросает на Суирен слегка встревоженные взгляды, мол, «ну как я справляюсь?» и «все правильно делаю?», и очень нервничает, когда здоровается с ока-сан: постоянно облизывает губы и слегка запинается, пока говорит.       – Инуи-чан, – спокойно говорит ока-сан, когда Акане прекращает тараторить, только чтобы набрать полную грудь воздуха. Ока-сан скрещивает под грудью сухие руки, склоняет голову к плечу и едва заметно улыбается, когда Суирен берет Акане за руку в знак поддержки. – Пожалуйста, не волнуйся так сильно. Я тебя не съем.       Акане замолкает, втягивает голову в плечи, обеспокоенно косится на Суирен, но Суирен лишь слегка пихает ее локтем в бок и поднимает брови.       – Пока что, – добавляет ока-сан, улыбаясь гораздо шире, и Суирен возмущенно вскидывается со словами «ока-сан!», а Акане краснеет, как маков цвет.       Обед проходит хорошо. Нервяк отпускает Акане через некоторое время, в течение которого она, всегда общительная и умеющая построить диалог с абсолютно любым человеком, отчаянно осторожно старается подбирать слова в разговоре с ока-сан. Суирен поддерживает баланс как может, всеми силами старается показать Акане, что ее никто не обидит, и их взаимодействие, а также неловкие попытки Суирен защитить Акане, ока-сан очень веселят: это Суирен видит по весело мерцающим глазам.       Они обсуждают тему за темой, пока едят, вскользь задевают вопрос отношений Суирен и Акане, но так, чтобы не вторгаться внаглую в их личную жизнь. Ока-сан и Акане находят общий язык на почве классической литературы и, как ни странно, вязания, и Акане клятвенно обещает передать через Суирен несколько интересных схем.       Когда вечер подходит к концу и Акане собирается уходить, Суирен чувствует себя ужасно довольной. Довольнее она себя чувствовала, наверное, только когда взяла позицию капитана команды в старшей школе. Суирен мягко привлекает Акане к себе, когда та застывает на пороге, не зная, как попрощаться, и, обнимая, незаметно целует в щеку и предлагает проводить до дома, но Акане отказывается. Ока-сан стоит, оперевшись плечом на косяк, и с едва заметной улыбкой наблюдает за тем, как они с Акане прощаются.       Дверь за Акане захлопывается, Суирен вздыхает и оборачивается. Ока-сан встречает ее взгляд чуть приподнятой бровью.       – Славная девочка, – говорит она, сопровождая свою речь легким кивком. – Могу понять, почему вас притянуло друг к другу.       – Там довольно… непростая история, – осторожно говорит Суирен. Некоторое время она мнется, поджимая губы, а в конце неуверенно спрашивает: – Хочешь… хочешь обо всем узнать?       Ока-сан окидывает Суирен внимательным взглядом и все же отвечает:       – Хочу. Чай будешь?       Так за один день Суирен сближается с ока-сан больше, чем за несколько долгих лет, и это ощущается… странно. Когда Суирен делится этой мыслью с Каваками, та лишь ехидно улыбается, приподнимает брови и делает ими волну.       – Да твоя девочка в каждой бочке затычка, – беззлобно говорит она и ойкает, когда получает локтем под ребра, а сверху – предупреждающий взгляд. – Будешь за нее биться, поняла-поняла. Ну с нами-то хоть познакомишь?       – С кем-с кем мы собрались знакомиться? – деловито спрашивает Камуи, повисая у Суирен на плечах. – Ах, неужели мне выдастся возможность поболтать с очаровательной Инуи-сан? Мое фанатское сердечко сейчас выпрыгнет из груди от волнения!       Суирен не успевает возмутиться, как Ватари рывком поднимает Камуи и закидывает себе на плечо. Камуи восторженно визжит, пока Ватари скачет, как горный козел, по всей площадке, с таким же невозмутимым выражением лица, как и всегда. Суирен даже немного завидует умению Ватари держать себя в руках.       Молчаливая Хошигума, либеро основного состава, хмыкает с нескрываемым весельем и переглядывается с Каваками, та в ответ показывает большие пальцы и улыбается особенно широко. Суирен не может не думать, что что-то случилось, а ей ничего не сказали, и преисполняется подозрений.       – Не говорите, что вы делали на нас ставки, – неверяще роняет она, вытирая лицо полотенцем.       В зале повисает тишина, и Суирен становится неловко. Она отнимает полотенце от лица, обводит своих девочек внимательным взглядом и качает головой, а после упирает руки в бока.       – И вам не стыдно?       Девочки переглядываются, а потом так синхронно пожимают плечами, будто репетировали неделю кряду, и в голос отвечают:       – Ни капли!       Суирен картинно всплескивает руками, но все возмущение куда-то пропадает, и она не сдерживает смешка. Каваками принимается хихикать, ей вторит Камуи, Ватари остается невозмутимой, но уголок ее рта предательски поднимается. Так они и хихикают, пока тренер не объявляет об окончании перерыва.       Через два дня к ним после окончания тренировки заглядывает Акане. Суирен ворчит, не давая себя ни обнять, ни поцеловать, Акане наиграно дуется, исподтишка разглядывая подруг Суирен. До этого они знали Акане как подругу их капитана, теперь же она предстает перед ними в облике девушки капитана, а это многое меняет.       Девочки засыпают Акане вопросами, иногда – передавайте привет бесцеремонной Камуи – излишне личными, но такие вопросы тут же отсекают, стоит Акане неловко замяться. Суирен с материнским вниманием смотрит, как взаимодействует ее буйная команда с ее второй половинкой, и внутренне выдыхает: ее радует, что знакомство прошло хорошо.       Каваками пихает ее локтем в бок и, когда Суирен оборачивается к ней, с довольной ухмылкой сообщает:       – Я же говорила, что все будет хорошо.       – Да-да, ты предвидела это и все в таком духе, – отмахивается Суирен, но затем на мгновение замолкает и негромко добавляет: – Спасибо за поддержку.       – Всегда пожалуйста, – отвечает Каваками, прищурившись.       Обе они знают, что речь идет не только про сейчас. И улыбаются одновременно.       Всей дружной гурьбой они вваливаются в тайячную, после тренировки голодные, как тысяча демонов, и продавец смотрит на ораву жадно пожирающих тайяки школьниц с откровенным ужасом, но помалкивает. Они занимают собою добрую треть пространства, а шумят как малолетки: смеются, пихаются и галдят. Суирен немного стыдно за такой ажиотаж, и она очень виновато косится в сторону продавца, но внутри расцветает что-то искристое и теплое, как пузырьки шампанского – пьянящие и веселящие.       Суирен уютно. Суирен ощущает спокойствие, ведь жизнь налаживается, и она больше может не отделять Акане, свою девушку, от других немаловажных частей своей жизни.       – У тебя замечательные подруги, – говорит Акане, сжимая руку Суирен, когда они идут до дома. Точнее, Суирен ее провожает: не без настоятельной просьбы дуэта Камуи и Каваками, которые задолбают того угодно, если приложат к задалбыванию максимум усилий. – С ними весело.       – И хаотично, – ворчит Суирен. – Они же неконтролируемые от слова совсем.       – Но в этом их прелесть! – восклицает Акане и смеется. Суирен подхватывает ее смех и жмурится, подставляя лицо прохладному ветру.       Как же хорошо, что они вместе. Суирен надеется застрять в этом прекрасном, мимолетном мгновении навсегда.       Но не застревает. Потому что ей надо идти дальше.       С приближением экзаменов и грядущего поступления свободного времени не остается от слова совсем. Суирен нервничает все чаще и активнее: спокойные дни остаются далеко позади, потому что за тщательной подготовкой к поступлению она едва ли не забывает свое имя. Помимо всего прочего, параллельно она должна подготавливать к должности капитана второгодку Маширо, которой планирует передать пальму первенства, но Маширо, судя по всему, этой пальмы боится как огня – и Суирен, которой пришлось выгрызать звание капитана зубами, это бесит.       – Может быть, это просто не для нее, – предполагает Акане, накручивая на палец светлую прядь. – Ну, знаешь же, бывают люди, не созданные для лидерства.       – У Маширо есть все задатки, – отвечает Суирен. Она не понимает, почему Акане встает на сторону Маширо. – Она просто не хочет их реализовывать. Из-за страха перед лидерством? Это просто смешно. Школа могла бы выйти на новый уровень, если бы Маширо продолжила мое дело!       – У Маширо есть причины, чтобы бегать от звания капитана, – коротко отвечает Акане, поджимая губы. В ее голосе звучит опасная нотка, но Суирен ее не слышит.       – Звание капитана – большая честь! – низким голосом говорит Суирен, поворачиваясь к Акане, и щурится. Ей не нравится, каким тоном Акане говорит о капитанстве: том, к чему Суирен так долго шла и из-за чего сколько раз страдала, превозмогая себя и преодолевая все мыслимые и немыслимые границы.       – А для кого-то – большое бремя, – отрезает Акане, и в ее голосе лязгает сталь. Суирен неверяще распахивает глаза, внутри все перекручивается узлом и падает в пропасть. Суирен чувствует себя практически преданной, оттого и делает шаг назад. Акане не меняется в лице: остается такой же упертой. – Суирен, я знаю Маширо и причины, по которым он не хочет быть капитаном, но тебе о них не скажу: это не моя тайна. Не дави на нее, пожалуйста. Ты же сама знаешь, насколько разными бывают обстоятельства.       – Ага, – сухо отвечает Суирен, сжимая кулаки. Перед глазами от злости пляшут цветные пятна. – Прости, но мне надо идти.       Она огибает Акане по широкой дуге, чувствуя, как внутри клокочет гнев, и торопливо разрывает дистанцию, даже не смотрит, куда идет, лишь бы подальше. Шкала нервного напряжения трещит по швам, но Суирен держится: лучше она уйдет, чем наговорит Акане много обидных слов, лучше пережить все в себе, чем выливать ворох проблем на нее.       Размолвка случается незадолго до спортивных сборов, которые действуют на раскол как отрезвляющий душ: Суирен в перерывах между изнурительными тренировками получает возможность обдумать свой разговор с Акане и продумать план действий. В словах Акане есть резон: если Суирен насильно передаст звание капитана Маширо, ничего хорошего из этого не выйдет. И ситуации у всех действительно бывают разные, вспомнить хотя бы саму Суирен, бегавшую от влюбленности в Акане как от огня из-за неудачных отношений в прошлом.       Суирен скучает вдали от Акане, а еще Суирен стыдно. Поэтому уже после отбоя она пишет короткое «Прости меня», разрывая тишину радиомолчания, вызванного ссорой, и сверху добавляет: «Ты была права» и «Я скучаю», а после запихивает телефон под подушку, чтобы не таращиться на экран как полоумная.       Утром ей приходит ответное: «Ты тоже меня прости» и «Сходим на свидание, как вернешься?» Чтобы не разочаровывать Акане, Суирен пишет быстрое «Обязательно» и «Люблю тебя», а после отправляется на тренировку, стараясь не думать, сколькими часами сна ей придется пожертвовать, чтобы сходить погулять с Акане. Подготовка к экзаменам занимает слишком много сил и времени, несмотря на то что Суирен до сих пор надеется на спортивную стипендию; иногда Суирен хочется просто лечь и заснуть мертвым сном, чтобы ее больше никто никогда не трогал.       Но каждое утро ей приходится вставать, смотреть на свое измученное отражение в зеркале и мысленно убеждать себя, что дальше будет легче. Надо просто немного потерпеть.       Хотя они помирились, в их с Акане отношениями наступает какой-то кризис, и Суирен никак не может понять, в чем причина. Медовая пелена влюбленности потихоньку начинает спадать, но любовь Суирен к Акане так же крепка: за исключением того факта, что теперь, как оказывается, быть вместе становится несколько тяжелее. Возможно, сказывается тот факт, что Суирен готовится к экзаменам и едва находит время на то, чтобы дышать, не говоря уже о том, чтобы часто видеться с Акане; возможно, проблема в том, что из-за сконцентрированной усталости Суирен уделяет ей гораздо меньше внимания, чем обычно.       Однажды она шутит невпопад:       – Когда же ты наконец познакомишь меня со своей семьей?       И удостаивается взгляда, из-за которого внутри все леденеет. Акане на шутку Суирен реагирует так, словно она предложила кого-то убить, а не познакомить с семьей. Они встречаются уже больше полугода, но иногда Суирен умудряется наступать на какие-то болевые точки совершенно случайно: хотя бы потому, что она даже не знает об их существовании.       Акане приходит в себя, виновато хлопает ресницами и отшучивается, и Суирен вроде как съедает отговорку, а вечером, лежа в кровати, внезапно думает: а Акане вообще когда-нибудь впускала ее в свою жизнь?       Суирен не знает подруг Акане, не знает ее семьи, не была у нее дома. Даже мелких засранцев она и то видела несколько раз, но на этом все. Акане будто отделяет Суирен от остальной части своей жизни, как и Суирен до этого, однако, в отличие от Акане, Суирен набралась смелости и познакомила ее со всеми, кто ей дорог.       Наверное, Акане просто надо больше времени, думает Суирен. Однако перед глазами встает насмерть перепуганная, бледная Акане, ужасающаяся невинному, шутливому вопросу, и почему-то становится горько.       Дышать немного больно – горло как будто чем-то перехватывает, но это пройдет.       Всегда проходило.       Суирен немного в растерянности, Суирен обращается за советом к ока-сан и получает в ответ спокойное: «Всему свое время, не торопи события. Когда надо будет, Инуи-чан сама к тебе придет». В принципе правдиво, но Суирен все равно нервничает, наверное, впервые за все время их отношений. Она бросается с головой в учебу, наивно надеясь, что все пройдет само, и в этот раз она не хочет говорить с Акане о том, что ее беспокоит и терзает: обида придушивает Суирен изнутри, но она старательно делает вид, что ничего не происходит, и убеждает себя, что у них могут быть разные понятия о том, что рано делать, а что в самый раз.       Акане, кажется, чувствует, что что-то не так, но понять не может, а Суирен ей не говорит: упрямо молчит, хотя совесть подсказывает, что заставлять свою вторую половинку волноваться не лучшая идея. Но Суирен не обижает Акане, старательно следит за тем, что говорит, и ощущает, как внутри все копится, копится, копится.       Но Суирен продолжает молчать. Если она сейчас сорвется, это порушит к чертям все планы. Суирен зашивается за подготовкой к экзаменам и на учебе, плохо спит, иногда забывает поесть: какой-то невидимый противник вытягивает из нее жизнь по капле, подтачивает стержень. Суирен снятся невнятные кошмары, она стремительно теряет несколько килограмм веса, но приобретает непонятной природы тремор.       Тремор. У собирающегося выходить на профессиональный уровень игрока в волейбол.       Это ее совсем добивает.       Она чувствует себя неполноценной, не ощущает безопасности нигде, кроме как в своей комнате. Каваками пытается ее расшевелить, Камуи пристает с невинными шутками, Ватари смотрит пристально и приносит самодельные сладости, но на все попытки ей помочь Суирен лишь улыбается и отмахивается, загоняя себя тренировками до потери пульса.       Акане пытается с ней поговорить: не настаивает, мягко предлагает свою помощь, обнимает, целует в щеку и все пытается заглянуть в глаза. Суирен говорит, что у нее все хорошо, что она просто устала, обнимает в ответ и позволяет себе прикорнуть на плече Акане, но объятия, которые раньше дарили покой, теперь не кажутся безопасными.       А главное – в глазах, словах и жестах Акане она видит тот же надлом, что и у себя. И это пугает.       Пугает так сильно, что Суирен не может спать ночами, вспоминая измученный взгляд Акане.       Поэтому, когда Суирен застает Акане в слезах, она застывает, как суслик в свете фар. Акане сидит на скамейке в парке и плачет, закрыв лицо руками. Суирен беспокойно оглядывается по сторонам, присаживается рядом, осторожно трогает за плечо, но Акане не реагирует. Тугая петля паники затягивается удавкой вокруг горла, ладони холодеют, сердце колотится как бешеное; Суирен чувствует, что, возможно, еще одно потрясение, и у нее внутри все рванет.       Но слезы Акане заставляют душу обливаться кровью. Суирен еще никогда не видела, чтобы Акане так горько, отчаянно плакала.       – Что случилось? – тихо, участливо спрашивает Суирен.       Акане неопределенно ведет плечом, отмахивается.       У Суирен все проваливается внутри.       – Неважно, – говорит Акане. – Я просто устала. Все будет хорошо. Не переживай так.       – От усталости не рыдают в три ручья в парке, – предпринимает Суирен неловкую попытку пошутить. Акане всхлипывает. Суирен притягивает ее за плечо к себе, но Акане выворачивается. – Хочешь… хочешь побыть одна?       – Не трогай меня, – выдыхает Акане, вытирает щеки. На Суирен демонстративно не смотрит, но Суирен видит: глаза у нее красные, а выражение лица болезненно-расстроенное. – Тебе пора на тренировку. Оставь меня. Иди.       – Ну нет, никуда я не пойду, – сердится Суирен, снимает спортивную сумку с плеча. – Расскажи мне, что случилось. Пожалуйста, Акане.       – Если ты никуда не пойдешь, тогда пойду я, – говорит Акане и подскакивает на ноги, а после разворачивается и практически стрелой пускается по направлению выхода из парка. Суирен подхватывает сумку и идет за ней. – Оставь меня! Мне надо побыть одной!       – В таком состоянии ты, скорее, расшибешься, чем разглядишь дорогу! – восклицает Суирен.       – Ну и пусть!       Акане оказывается неожиданно резвой для человека такой комплекции, как у нее, но, возможно, в ней также говорит злость: Суирен едва ли за ней поспевает. Акане стряхивает руку Суирен с плеча один раз, выворачивается из хватки второй раз и лишь продолжает идти вперед, как ледокол.       Внутри цветет и пахнет беспокойство и тревога: какая муха ее укусила? Что происходит? Почему Акане так себя ведет? Но Суирен старательно подавляет приступ паники, игнорируя мысли, непрерывно толкающиеся в голове, и продолжает бежать следом за Акане.       Та вдруг резко оборачивается и вскидывает голову, и в небесно-голубых глазах блестят слезы, которые она сердито утирает, но они продолжают течь.       – Знаешь, с кем я сегодня общалась? – зло спрашивает Акане. – С Коко. Он признался мне в любви. И знаешь, что я сказала? Что подумаю, когда он вырастет!       Запальчиво кинутые в лицо слова ошеломляют Суирен. Она непонимающе моргает, обрабатывая информацию, кривится, как от удара мячом в лицо, делает шаг назад.       – Ты – что? – обманчиво спокойно спрашивает Суирен.       Акане вдруг снова срывается с места, едва ли удостоив Суирен взглядом. Суирен следует за ней как привязанная, хотя интуиция начинает завывать: «Стой, погоди, не ходи за ней, тебе же будет хуже». Суирен хочет знать ответы, Суирен умудрилась пропустить переломный момент в эмоциональном состоянии Акане и теперь обязана разобраться с последствиями.       Даже если будет больно.       А вообще – уже больно.       – Потому что он заботливый, а еще милый и постоянно беспокоится обо мне, – сквозь стиснутые зубы продолжает Акане, не замедляя шага. – Он таскается за мной как щенок на привязи, все смотрит своими влюбленными глазами, говорит, что все для меня сделает. Коко правда меня любит, Суирен. А ты меня любишь?       Суирен останавливается как вкопанная. Акане тоже останавливается, и ее взгляд жжет хлеще каленого железа.       – Что за вопросы? – растерянно говорит Суирен. Дышать становится тяжело. – Акане, что ты несешь? Ты же знаешь, что я…       Акане взмахивает руками, как большая птица – крыльями. Суирен узнает маршрут, по которому они идут: к дому, в котором живет семья Инуи.       – Если бы любила – видела бы, что происходит, видела бы всю картину целиком, – всхлипывает Акане. Она шумно дышит: истерика снова накатывает на нее волной. – Но тебе важнее волейбол. Всегда был важнее.       – И ты знала, что мне важен волейбол, – повышает голос Суирен. – Знала с того самого момента, как мы еще не начали встречаться. Но, Акане, любить тебя и любить волейбол – это разные вещи, ты это осознаешь?       – Да плевать тебе на меня! – вдруг кричит Акане, пока перебегает улицу. Люди недоуменно и осуждающе на нее смотрит, но ей, очевидно, все равно. – С самого начала плевать было, и все, что ты мне говорила, ты говорила только из жалости!       Суирен чувствует, как из нее выбивает дух. Она знает, что у Акане истерика, хочет верить, что на самом деле Акане так не думает. Не после всего того, через что они прошли. Не после всех дней, проведенных вместе. Не после всех поцелуев, объятий, прикосновений.       Нет. Пожалуйста, нет.       Но глупое сердце уже захлебывается болью и злостью.       Суирен захлебывается вместе с ним, а на языке скапливается яд.       Простая, но унизительная защитная реакция от боли: причинить боль в ответ, выплеснуть эмоции, показать, что ты тоже можешь бить на поражение со всей силы. Вкупе с эмоциональной усталостью это дает слишком яркий коктейль.       – Да? Раз я тебя жалела и ты это знала, зачем все это время крутилась со мной? – зло выплевывает она. – Зачем продолжала жаться ко мне, лезть с поцелуями, разговорчиками? Может быть, тебе просто было что-то нужно от меня, поэтому ты была готова унизиться в отношениях из жалости, лишь бы это что-то заполучить?       – Ты… – выдыхает Акане, ее глаза расширяются, но Суирен уже не остановить.       – Ты даже не удосужилась познакомить меня со всеми теми, кто тебе дорог! С твоей семьей, твоими друзьями, да я даже дома у тебя не побывала! – говорит Суирен, чувствуя, как ее трясет. Кажется, она вот-вот упадет в обморок. – Все говорила: нужно время, нужно время. Я впустила тебя в свою жизнь, я познакомила тебя со всеми, кого любила, но ты даже не объяснила, почему не хочешь, чтобы я знакомилась с твоей семьей!       Акане крупно вздрагивает, отступает на шаг назад. Суирен колотит крупной дрожью, она с трудом сжимает кулаки, чувствуя, как с выплеском яда из нее уходят последние силы. Она больше так не может. У нее нет больше желания здесь находиться.       Они останавливаются напротив дома, где живет Акане. Символично.       – Знаешь, как сложно любить и, – выдыхает Акане, сглатывает, словно у нее пересохло во рту, поднимает на Суирен больной взгляд, – не доверять? Постоянно ждать подвоха? И бесконечно думать о том, что можно сказать, а что нельзя. Что могут использовать против меня, а что нет.       Суирен молчит. В ушах звенит. Она едва ли слышит, что говорит Акане. Ведь и правда. Если подумать, за сладкой пеленой влюбленности Суирен не поняла, что все мелочи, которыми делилась Акане, были именно что мелочами. Практически ничего существенного за очень, очень редкими исключениями.       Как? Как можно встречаться с человеком, говорить, что любишь, но при этом бояться довериться? Суирен не может себе этого представить.       – Ты влезла мне под кожу, но при этом... при этом... боялась мне раскрыться? – сухо усмехается Суирен. Внутри как-то… пусто. Хочется закрыть глаза и никогда их больше не открывать. – Ты хоть понимаешь, как это звучит?       Акане молча смотрит на нее секунду, две, три. Затем моргает, ломано улыбается и просто говорит:       – Понимаю.       – А Коко? Его признание? Это шутка такая? – глухо спрашивает Суирен. Акане пожимает плечами.       Глаза у нее – два глубоких колодца. Темные и пустые.       – Нет, не шутка, – качает головой Акане. Она переминается с ноги на ногу, утомленно прикладывает ладонь к лицу. Она бледная, как мел, словно вот-вот упадет в обморок. – Я очень устала, Суирен. Мне надо идти.       И скрывается за дверью, не давая ответить. Некоторое время Суирен неподвижно стоит, и в ушах раздается белый шум, затем на негнущихся ногах разворачивается, чтобы медленно пойти.       Куда?       Зачем?       Суирен не имеет ни малейшего понятия. Внутри пусто. Абсолютно пусто. Ничего нет, ни сердца, ни души, ни легких. Ничего.       Шею стягивает удавка.       Больно.       Щеки становятся влажными.       Ее трясет. Суирен неловко приобнимает себя за плечи, словно это поможет ей успокоиться.       Ну ничего. Им просто не повезло, у них у обеих был тяжелый день. Они обе успокоятся, придут в чувства и все снова обговорят. Не может же быть, чтобы все закончилось так просто, на такой ноте, не может же быть, они же любят друг друга, верно? Любят же? Так что все у них налади...       За спиной гремит взрыв.