солнечные ванны

      Они женятся, когда им исполняется двадцать, когда беспечность юности все еще бьет в жилах. Об этом никто не знает, не было никакой свадьбы, не было каких-либо празднований: сначала небрежная роспись Марка, а затем уверенный, быстрый мазок ручкой от Донхёка — Марк до сих пор не научился различать в его росписи инициалы. Тем же вечером они выпили вино, прогулялись по аллее, освещенной фонарями, а по приходу домой — долго изучали тела друг друга, будто до этого момента любовь была для них закрыта. Может, это было правдой — ведь они женятся в свои двадцать, а до этого возраста навряд ли кто-либо смыслит в любви хоть что-то.       Они поселяются в двухэтажном, совсем-совсем маленьком домике на окраине городка, в который переехали совершенно импульсивно. Здесь солнечно, тепло, Марку от этого всего непривычно: приходится вставать ночью, чтобы открыть окно и рано утром снова его прикрыть, и так день за днем. Домик тесен, но им много и не нужно — Донхёк работает за кухонным столом, выпивая две кружки кофе за компьютером, а Марк занимает стол в гостиной. Родители не ищут — звонят, чтобы спросить как у них дела, но не требуют от них немедленного возвращения; даже если бы это было нужно, они навряд ли бы вернулись к старому, где все себя изжило. И, несмотря на то, что они живут в богом забытом городке, здесь было много причин оставаться.       Сегодня понедельник, который они окрестили собственным выходным. За окном, как всегда, солнце и жара в плюс тридцать по Цельсию; Марк стоит без футболки, но возле горящей плиты стоять невыносимо, он то и дело, что отходит, чтобы пройтись по первому этажу, а затем возвращается к сковороде. За окном щебечут птицы, на фоне включен какой-то подкаст о психологии (Марк не вслушивался, кажется, про синдром самозванца), а сверху слышен громкий топот Донхёка, будто пробегает маленький ребенок по горячему песку — вприпрыжку. Яйца на сковороде шипят, с ярким свистом закипает чайник и Марк, схвативший его ручку совершенно не задумавшись, вскрикивает от ожога. — Вот же черт, — проговаривает он, сунув руку под струю холодной воды. — Марк! — кричит сверху Донхёк, — Ну Марк! — Что случилось? — следом за чайником поспевает и яичница, наконец-то можно отключить плиту. — Марк, подойди! — снова выкрикивает Донхёк.        На самом деле, жить вдвоем оказалось намного легче, чем они думали, будучи подростками. Им будто бы не нужно многого от друг-друга — они, хоть и живут под одной крышей, все равно остаются в собственном мире. У них совершенно разный темп жизни — Донхёк всю ночь работает и спит до обеда, Марк же напротив, встает пораньше. Марк предпочитает поездки в другие места, Донхёк остается верным фанатом кафешки в центре их города. Марк — читает, Донхёк — пишет.       Но об этом чуть позже. — Что случилось? — он влетает в тесную ванную, откуда доносился чужой голос и обеспокоенно осматривает Донхёка, — Что-то болит? — Ложись, — лишь отвечает Донхёк, прикрыв глаза, — Будем принимать солнечные ванны. — Детка, я сомневаюсь, что ты правильно понял термин «Солнечные ванны», — вздыхает Марк, смотря на лежащего в ванне супруга, — Хочешь, сходим на пляж? — Ложись давай, — смеется Донхёк, — Полежим в ванне.        И Марк ложится, потому что, вообще-то, соскучился по нему. На их ванну и вправду падали лучи солнца, дословно это действительно было «солнечной ванной» для двоих. Он, сгибая ноги и едва протиснув пятки в подмышки Донхёка, ложится, сначала немного съежившись. Донхёк всё это время с улыбкой смотрит на него, посмеивается, будто: «Какая же детская и наивная все-таки была затея», но довольный, до ужаса довольный. Какое-то время они молчат, а внизу все не замолкал подкаст о психологии и это становится единственным шумом помимо их дыхания. — Я соскучился, — первым признается Донхёк, — Неделя была загруженная.        Марк схватывает его пятку рукой и осторожно массирует её; Донхёк слегка смеется из-за щекотки. — Я тоже, — не сдерживается в ответ он, — Давай сегодня отдохнем вместе, — Донхёк улыбается и когда они сталкиваются взглядами, что-то между ними замыкается и искрит.       Ванна была нагрета из-за лучей солнца и снова становилось невыносимо жарко, что тело липло из-за пота ко всем поверхностям подряд. Марк улыбается, может, слегка напряженно, а может, и искренне, но Донхёк чувствует, как тает, как таял бы сахар, превращаясь в тягучую карамель. Они молчат какое-то время, пока Марк не принимает сидячее положение, а затем притягивает за собой и Донхёка, в последствии так и оставив их руки сомкнутыми. Им много друг от друга не нужно, нерушимые миры так и остаются в каком-то неподвижном кадре, пока Марк не тянется нарушить статичность его мира своим поцелуем. И Донхёка это не смущает, не теснит, не обижает. Как-то так они и напоминают друг-другу и себе, что все еще по-прежнему.        Поцелуй выходит солнечным. А еще трепетным и совсем неторопливым. Пальцы Марка сначала проводят по щеке, спускаясь к линии челюсти и от каждого движения у Донхёка пробегают мурашки, будто он совсем изголодался по прикосновениям. И все сводится к одному, к одному и тому же…        Солнце снова свело их, как и разведет однажды.