черновики.
28 декабря 2021 г., 16:16
(Сопри)касание.
Это случается снова: его руки сначала неуверенно касаются края моей футболки и во взгляде читается уже привычный вопрос: «А можно ли мне?»; меня покрывает мурашками, ведь этот взгляд снова бросает меня в наше первое «мы». Бросает… Да, именно так, будто разом в ледяную воду — я помню, нам семнадцать; я помню, плотно закрытые двери; я помню, его действия, полные неуверенности. И мое тело, мой разум, моя душа — всё пропитано тем первым разом, такое не то, чтобы не забывается — это отпечаток чего-то важного, что я оставляю здесь. Наша кровать не новая, поскрипывает от каждого лишнего (и даже самого уместного) движения, нам от этого бывает неловко, особенно первые несколько минут. Еще больше неловко становится, если по улице пробегают дети и их веселые крики доносятся до нашей комнаты так отчетливо, будто все происходит в пределах нашего дома. Но, на самом деле, он умеет эту неловкость — убрать, смести одним поцелуем, заставив забыться вновь. Его ладони всегда были холодными, только сейчас, стоило нам переехать в этот южный городок, они прикасаются успокаивающе, тепло, нежно. Поэтому я люблю здесь жить. И мне кажется, будто все в мире должно и обязано про нас забыть. У общих знакомых стерлись всякие воспоминания о нас, нет и не было общих семейных фотографий, никто не сможет нас потревожить. Но при этом, я думаю о том, что мы и есть центр всего. Эти два чувства сменяют друг-друга, стоит моему мужу сначала напористо целовать меня, а затем медленно растягивать каждое удовольствие, будто нам некуда спешить. Некуда… Кажется, это правда. Только к завтраку, ведь по понедельникам мы не любим торопиться. Затем он поднимает меня и садит к себе на бедра, я приобнимаю его и все равно чувствую поцелуи то у мочки уха, то в самую шею, щекочет, заставляя извиваться. Я не задумываюсь об этом, но именно в эти моменты единственное, чем я могу жить — это он. Ни в коем случае нельзя делать из человека смысл существования, но в те минуты слабости я робею. Я хочу звать его по имени, я хочу смотреть на него, я хочу слышать его. И он всем своим существом тянется к этому в ответ, удовлетворяя меня. Так, я по-настоящему вспоминаю, что мы — супруги; частички единого; семья. И наше нерушимое одиночество сливается, приобретая форму. Это я и называю — домом.Дождливо.
Порой, хочется сидеть дома и пить вкусный чай, загадочно заперев дверь кухни. Шел проливной дождь, каких наш городок не видел пару лет (узнали из рассказов соседских бабушек). На улице безлюдно, сначала играли дети, вдоль налюбовавшись серым небом и поплескавшись в разных лужах (действительно, можно нырнуть целиком, настолько сильный ливень), затем вышли их мамы и завели домой, когда поняли, что дождь не собирается заканчиваться. Капли падали на шифер глухим звуком, с окна тянулся свежий воздух и заполнял весь дом, запах сигарет наконец-таки выветривался. А мне так и хотелось сказать своему мужу о том, что мы поспешили. Сердце в тот день разрывалось. Не знаю, возможно, это я слишком бурно реагирую на смену погоды, но в тот день я посмотрел на него совершенно иным взглядом. Нет, даже не на него, а на его жизнь, проскальзывая взглядом по эпизодам нашей совместной рутины. Этого ли мне хотелось? Хотел ли я его? Мне всего двадцать и на каждом шагу у меня возникает тысячи вопросов, я не могу успокоиться. Мой супруг подходил ко мне, курил сигареты, молчал. И мы оба смотрели на этот проливной дождь, желая разорвать всё, что между нами процветало. Это было взаимно. Мы ругались. В тот день особенно громко, долго, утомительно. В этом и проблема этого маленького городка — некуда выйти, не знаешь, куда бы себя деть. Он нервно выкуривал свою пачку купленных сигарет, а я строчил какой-то неразборчивый текст, лишь бы занять мысли. И оба — громко, чтобы слышал, чтобы пожалел. Я излил всё в тексте, который стёр из-за бессмысленных мыслей, а он, кажется, выкурил все свои легкие. Вот такие дела. Дождь закончился следующим утром, я тогда еще не спал, а мой супруг уже просыпался. Мы одновременно вышли на крыльцо, взглянули на восходящее солнце и улыбнулись, даже не знаю почему. Я был сонным, он едва проснулся, наверное, у обоих в тот момент стерло память от нехватки сна. Бывает ли такое? Я завел разговор, я попросил прощения, я сказал, как сильно им дорожу. Он в ответ лишь кивал, молчал, улыбался. Некоторые вещи все еще давят на старые раны, может, мы действительно поспешили. Никто и никогда не узнает правильный ответ. Мой муж поцеловал меня, затем еще раз, до тех пор, пока я не начал проваливаться в сон прямо на его руках. И все по кругу. Я люблю его. И всегда буду.Семнадцать.
Утопать в ком-то мучительно больно. Я знаю, так как в ком-то однажды утонул целиком и полностью. Потерялся, как в непроглядном тумане, а в конце бездыханно свалился, обессиленно пытаясь дышать. Но это не любить кого-то. Мне было шестнадцать и я думал, что повстречал свою первую любовь. Мой супруг в это время все еще меня не замечал, а для меня он был мутным силуэтом, проносящимся мимо на переменах. Мы ведь совершенно не понимали, что между нами — красная нить. Тому парню было около восемнадцати, мы часто бывали в одних и тех же компаниях, часто виделись за стенами школы, в какой-то момент, наконец-таки заговорив. И что-то в нем меня цепляло крепкой хваткой, мне так и хотелось, чтобы он часами разговаривал со мной, целовал, обращал всё своё внимание. Я жаждал этого также сильно, как ему хотелось от меня общей ночи, никто из нас не понимал, что вступает на войну. А затем, в какой-то момент, неловким бегом или, сказать честно, едва похрамывая, в мою жизньСборник черновиков: июнь. Автор: Ли Донхёк.
