солнечные ванны

Твоя спина под лучами солнца

Хотелось бы мне написать на ней свое имя

Позвонишь мне, когда вернешься на учебу?

Я помню, как я думала, что ты мой

— taylor swift.

august.

      Донхёк запечатывает последнюю коробку в их комнате и отодвигает в сторону, вставая в полный рост. Непривычно видеть помещение когда-то полное любви таким пустым. Любимые книжки Марка и блокноты Донхёка уже давно в коробках, кружки, которые копились на рабочем столе ждут свою очередь на кухне. Сердце неожиданно забилось быстрее — это действительно происходит. Жизнь и вправду начала меняться, за последние три года здесь Донхёк совсем разучился эти перемены переживать. Он вдруг взглянул на стол, на котором лежало письмо из университета и глубоко вздохнул. Вдруг стало так одиноко, он обнял себя и весь сжался, а комната наоборот показалась необъятно большой.       Обжитые ими комнаты опустели, коридоры, когда-то яркие и теплые, показались тусклыми и серыми. Донхёк прошелся к ванной комнате и остановился в дверном проеме, замечая, что солнечные лучи уже давно не наполняют ванну, те скрылись за стеной, освещая другую сторону дома. От этого стало заметно прохладно, может Донхёк себе надумывает. Он закусил губу и, едва отведя взгляд, все же решил спуститься на первый этаж, скрипя каждой привычной ступенью. Тепло грело ему спину, будто толкая его вперед: «не оборачивайся».       На кухне шумел Марк, сворачивая кружки в газету и аккуратно расставляя их возле себя. Он уселся на полу рядом с открытой коробкой и тихо подпевал какой-то песне Тэйлор Свифт, играющей с колонки, раз за разом поправляя очки на переносице. Пора бы их поменять. Донхёк улыбнулся, какое-то время тихо наблюдая за этим, а затем прокашлялся. Когда Марк внезапно оборачивается, улыбка ярче расплывается на его лице. — Наслаждаешься? — проговаривает Донхёк, подходя ближе. — Совсем немного, — смеется в ответ Марк.       Он встает, ровняясь с Донхёком и ярко улыбается, снова поправляя сползшие очки. На его лице так легко заметно счастье, что Донхёку хочется возмутиться: «так счастлив отсюда уехать!». Но он лишь закидывает руки на чужие плечи, соединяя пальцы в замок сзади шеи Марка и шепчет: «потанцуй со мной, Минхён». Тот смеется, но в просьбе не отказывает, он сжимает чужую талию руками чуть крепче, чем ожидал Донхёк. Как раз в тот момент сменяется песня на медленную мелодию, в самый раз, чтобы потанцевать. Донхёк чувствует, как его восторг заполняет живот и стеснение выступает на щеках розоватым румянцем. Сколько бы лет не прошло, временами он вспоминает, что именно Марк был парнем, который вызывал в нем рой бабочек в животе, а в последствии стал его мужем. Полная победа.       Не то, чтобы они умели здорово и красиво танцевать, они качались из стороны в сторону в такт музыки и улыбались друг-другу, как дураки. Вдруг Марк закружил Донхёка, а затем подхватил в объятия и все также продолжил качаться под музыку. В мыслях Донхёка внезапно вспыхнула мысль: «я никогда и нигде не чувствовал себя таким же любимым, как в его руках». Он растекся в его объятиях, словно мед, который плавится в теплых руках и тихо выдохнул, сквозь все слои одежды чувствуя как бьется чужое сердце в такт с его.       Не хватило бы целой книги, чтобы рассказать, что Донхёк чувствовал. Как он умел любить и принимать любовь, как он слабел в родных объятиях, каким защищенным он чувствовал себя рядом с Марком. Каждый раз, когда они целовались Донхёк чувствовал себя на вершине мира. Это фурор. Это полная победа, это пик его жизни, это праздник на века. Не хватило бы и нескольких томов, чтобы написать о том, какой Марк. Какой он нежный, трогательный, какое он великое вдохновение. Какое же благословение — быть любимым его сердцем. Быть тем, кого он касается по утрам, целует после полудня, слушает по вечерам. Быть тем, кому он отвечает: «ты пишешь так, словно тебя звезды расцеловали однажды». Донхёка расцеловал Марк. И это все объясняет.       Людям нечасто везет в таких вещах, как любовь. Но когда Донхёк целовал его, Марк молился Богу, чтобы каждому хорошему человеку было доступно такое же счастье. Когда Донхёк зачитывал свои тексты, ему казалось, будто он слушает свою любимую песню в первый раз и точно знает, что полюбит ее всем сердцем. Ох, быть любимым им. Быть его вдохновением, быть человеком, кому он посвящает каждый свой текст, каждую свою книгу, каждый очерк и каждый черновик в обрывках дневника. Марк чувствовал себя Донхёком окутанным. Окруженным. Без вылазки, без всякого намека на побег, он здесь застрял навсегда. Он застрял здесь, начитанный его текстами, зацелованный его губами, любимый и самый-самый. Самый-самый. Только благодаря Донхёку Марк наполнен любовью от головы до пят, в нем добра целый океан, в нем нежности целый небосвод, ведь однажды…       Сквозь пелену наступающих слез Донхёк осмотрел кухню. «Вот куда делось солнце», — думает он, крепче прижимаясь к Марку, словно к последнему тросу, что из вечной тоски его вытащит. Он вдруг отодвигается и заглядывает супругу в глаза, будто спрашивая: «все же нормально?». Все же нормально, если я боюсь перемен? Все же нормально, если ты рядом и я знаю, что ты меня подхватишь? Марк, покачиваясь, словно убаюкивая Донхёка в своих руках, нежно улыбнулся ему и пригладил пряди волос на лбу. Все же нормально, если я боюсь оставлять нашу старую жизнь здесь, между этих стен, в ванне, наполненной солнечными лучами…       Когда сердце заныло с новой силой, Донхёк позволил себе слабость — слеза спустилась по его щеке и столкнулась с пальцем Марка, когда тот поглаживал его лицо. Качания прекратились, музыка затихла, единственным шумом были всхлипывания Донхёка, Марк вкрадчиво молчал. Он расцеловывал чужое лицо осторожными и нежными, неспешными поцелуями, его ладони крепко держали ослабленное тело, а голос внутри взвывал: «прошу тебя, только не плачь». Но говорить вслух этого не хотелось, было что-то неправильное в том, чтобы указывать ему. Тем более указывать ему как именно проявлять свою боль. — Я с тобой каждой клеточкой своего тела, — нежно проговаривает Марк, — Я с тобой.       И именно это чувствовалось так правильно. Временами Марк думал, что был рожден только для того, чтобы любить его. Будто это его призвание, его талант, его судьба, прописанная мирозданием. Он здесь для него, во все времена. Вместе с Донхёком, идя с ним рука об руку, он чувствовал, будто причастен к чему-то вселенскому, к великому, словно лучшая строчка поэмы, пиковая нота в музыке, глава в великом произведении. Или Ли Минхён. В жизни Ли Донхёка. — Я так боюсь, — шепчет сквозь слезы Донхёк, — Хочу, чтобы все получилось, и все равно боюсь. — Ты справишься с этим. — Марк улыбается и продолжает смотря ему в глаза: — Ты самый смелый человек в моей жизни. Я тобой восхищаюсь целиком и полностью.       Голова Донхёка падает на плечо Марка, а сам он крепче обнимает супруга, чувствуя, как к краю подступают слезы. Он осматривает комнату беглым взглядом и, на свое удивление, чувствует легкость. Свободу. Рвение. Он любит этот дом. Он любит человека в своих объятиях. И он знает, что твоё от тебя не уйдет. Он доверится судьбе ещё раз. Ещё один раз.       Входная дверь легко поддаётся и громким щелчком закрывается в самый последний раз. Не спеша и тихими шагами они плетутся к машине, и Донхёк беспрерывно осматривает двор, будто пытается запомнить этот дом таким. Августовское тепло и его закаты утешают, хоть и не так, как хотелось бы. Донхёк ненавидел прощаться, он никак не надышится перед смертью. И только когда Марк берёт его за руку, он делает резкий выдох, уверенно закрывая дверь машины.       И все сводится к одному, к одному и тому же…