Я. Плюс. Ты

Мишка сидел на лавке, пока не отковырял всю злополучную бумажку с бутылки. Бумажная грязь забилась под ногти; он выкинул ставшее ненужным стекло с остатками пива, плещущимися на дне, и пошёл к родителям. В последнее время дома стало проще. Скорее всего, отец запоздало решил, что глупо воспитывать то, что воспитанию не подлежит. Мишка был потерян для нормального общества, и это казалось даже нездоро́во забавным — то, что отец и не подозревал, насколько он теперь прав. Мишка заработал себе сразу две болезни, которых положено стыдиться. И если первая закономерно пришла к нему вместе с грязной иглой, то вместе с чем он подцепил вторую, которую сам себе и не назвал-то ещё ни разу? Он попросил у матери старые фотографии и сел на диван. Смотрел на мелкого пацана, который был когда-то им, поднимал со дна памяти все эти приезды, уезды, переезды и пытался понять, в какой момент перестал быть подходящим. Мелькали воспоминания разной степени яркости. Прилично стриженный советский мальчик с фотокарточки не был виноват. Миша отложил альбом, лёг и завернулся в покрывало. Мать позвала ужинать. Он отказался. Гипнотизировал обои на стене. У него был ещё один выход, о котором он никогда не забывал. Мишка полежал ещё немного, пока цветочки на обоях не начали шевелиться, попрощался с матерью и вышел на улицу. Прикинул, куда лучше пойти, чтобы точно не остаться с пустыми руками. Если боишься не понравиться, стань тем, кто нравиться не может, возводи свою неподходящесть в квадрат, пока сам уже не перестанешь отличать себя от себя. А потом вот так проснёшься с утра — и снова ты пацан с фотографии, которого любой ткнёт в его ненормальность, и вместо того, чтобы положить на всех болт, стоишь и держишься за штаны. Мишка хотел пойти совсем в другом направлении. Но нашёл себя у двери Андреевой квартиры. — Нет его. — Мать Андрея рылась в сумке, собираясь по своим делам. — Но ты пройди, подожди, скоро должен объявиться. Так было даже лучше. Миша прошёл в комнату, взял тетрадь со стихами, читал, разглаживая страницы. В прихожей хлопнула дверь. — Мам, я на минутку, — сказал матери Андрей. Она торопливо говорила про котлеты и подруг, потом ушла, так и не вспомнив про Мишку, а Мишка мечтал исчезнуть. Провалиться в ад, чтобы там его сожгли, разложили на невидимые частицы и не давали сложиться обратно. Он огляделся и не придумал ничего лучше, чем спрятаться в шкаф. Он так и не понял, почему решил, что идея совсем не идиотская. Колени прижимались к груди, нос щекотали висящие тряпки, Миша был ебланом, сидящим в шкафу. Влюблённым — как раз, блядь, самое время назвать это слово — ебланом. Он чуть не замычал вслух и зажал себе рот коленом. Андрей шуршал листами, копошился и, видимо, что-то искал. И вдруг затих, как будто беззвучно выскользнул из комнаты. — Миша? — позвал в тишине. — Ты здесь? Мишка молчал, а его сердце ухало предательски громко. Андрей вышел, прошёл по квартире, вернулся и позвал его опять: — Или ты здесь, или у меня с башкой проблемы. Мишка сильнее прижался к колену. Наверное, зря. Он услышал шаги и как Андрей остановился за дверцами. — Ты что, в шкафу? И что на это ответить? Андрей приоткрыл одну дверцу, подержал её, вздохнул и закрыл обратно, сел с той стороны, прислонившись спиной: — Давай поговорим. Мишка предпочёл бы этого не делать, но сложно сопротивляться, когда ты заперт в шкафу. — Я не знаю, — сказал Андрей и стукнулся затылком о дверь. Миша убрал от носа щекочущий рукав. — Мих, если ты чего-то себе придумал, что я тебе, может, сказал или ещё чего, то нехер там. Это ж не всерьёз. Захотелось тоже приложиться башкой о шкаф, но Андрей опередил: бахнул опять затылком, с такой силой, что Мишка испугался за его мозги. — Блядь. Да нахуй всё. Всерьёз это было, думай чё хочешь. Он замолчал. Мишка слышал лишь своё сопение, неразбериху в голове и тахикардию в груди. — Ничего не скажешь? — спросил Андрей. Дальше притворяться мёртвым не было смысла. — Что, правда захотел бы? — просипел Мишка и откашлялся. — Со мной. — Правда, — ответил Андрей. — А ты? — Я болею же. Мишка даже сквозь дверь почуял, как Андрей растянул лыбу по лицу. — Хочешь сказать, что этот сраный вирус — единственное, что мешает тебе нырнуть в пучину пидорской страсти? Настырный рукав в очередной раз тронул Мишкину переносицу. Мишка хотел отогнать его, но смех с бульканьем полез из горла. Неподъёмное и сложное выходило у Андрея лёгким и простым. По ту сторону шкафа Андрей громко фыркнул и рассмеялся тоже. А когда успокоился, заглянул внутрь сквозь узкую щель: — Миш, выходи. Я вижу тебя. Это была правда. Андрей видел его. И дело было совсем не в щели между дверцами. Мишка с трудом поменял положение своего онемевшего скрюченного тела, чуть шире приоткрыл дверь и ответил после недолгого молчания: — Как думаешь, я заслужил? — Мне твои грехи считать? — Я вообще, блядь, не думал, что со мной такое может быть. Чтоб и зараза, и это ещё. Одновременно. Андрей впихнул лицо в образовавшийся просвет, сделавшись похожим на мужика из ужастика, и Мишка добавил: — Мне тут сказали, что я просто очкую положить на всех хуй. — Глупый пи́нгвин робко прячет, умный — смело достаёт? — Бля, Андрей! — Миша не удержал в себе короткую вспышку веселья, но быстро вернулся в прежнее состояние. — Чё мне делать? Андрей сунулся ещё глубже. — Ходить в Фонд, хоть иногда слушать, чего тебе говорят врачи, и перестать думать, что ты стал чудоюдой, которая перезаражает полстраны и сдохнет. Из всего сказанного Мишка выцепил слово «Фонд». — Зачем мне туда ходить? Чтобы книжки давали, про этих, как их... эмэмэм? Учиться, блядь, а то я ж новичок в пидорском деле.   — Я все прочитал, так что тебе не обязательно. — Андрей втиснулся в шкаф уже вместе с плечами, заулыбался совсем близко. — Могу тебя научить. — Ты ж говорил, что тебя не интересует, — сразу вспомнил Мишка. — А, это, — усмехнулся Андрей. — Запомнил, да? Ну, считай, что я тебя тогда к бабе приревновал. — Чё сделал? Внезапно всё перестало быть важным, кроме абсурдного факта Андреевой ревности. Голова стала пустой и лёгкой, как воздушный шар на шее-ниточке. Сейчас оторвётся и полетит. Прямо сквозь шкаф, ага. — Приревновал, — повторил Андрей. Вот же дурак. Как будто Мишке нужен был кто-то другой. — Да мне никто не нужен, кроме тебя! — не успел тормознуть Мишка и тут же затих, сам от себя охуевая. — Договорились, — сказал Андрей. — О чём? — совершенно по-идиотски затупил Мишка. Андрей показательно тяжело вздохнул и потянулся к его губам. И Миша наклонялся как заколдованный навстречу, а потом они целовались, пока с грохотом не вывалились из шкафа. И лежали рядом, так необычно близко друг к другу. Близость между ними никогда не была чем-то необычным, но такая — была. — Ты самое правильное, что я сделал в жизни, — сказал Мишка. — Обещай, что не попытаешься сдохнуть и будешь грешить дальше, — серьёзно попросил Андрей. — Не распнёшь меня за грехи? — Чего тебя распинать? Ты же не Иисус. — Обещаю, — согласился Мишка. — Но только если вместе с тобой.

Don't crucify me, I'm no Jesus

I'm a sinner and a prodigal son...