Классически-неоновый «Пёрпл Хэйз»

Сан-Андрес от Стилпорта отличался, казалось, только количеством пальм и жарой, но воздух здесь был совсем другой: раскалённый и кислый. Днём стелется по улицам, а ночью прячется по квартирам, забегаловкам, магазинам с принадлежностями для сёрфинга и тайным штабам мафиози, прилипает к стенам, оседает пылью на обгорелые плечи. Местные клубы — ад эпилептиков, рай туристов, чистилище плохо переносящих высокий градус алкоголя и дым от курительного листа. Разноцветные полосы рассекают воздух световыми мечами в режиме «friendly fire», местные девушки в темноте кажется андроидами, обтянутыми красной резиной, и ничего, кроме идеального круга барной стойки посередине не имеет своего цвета. Софы у стола красные, фиолетовые, зелёные и снова красные. Сотни голосов, звон стаканов и стук каблуков танцующих сплетаются с музыкой в экзотическую фенечку и тонут в ней бисером. Шанди накручивает каштановые кудри на палец и смеётся над шуткой парня, которого они встретили по дороге: он представился как Майк, или Уилл, или Джон, или любое-другое-имя-среднестатистического-американца. Босс смотрит на них скептически: мысленно считает количество коктейлей, которое необходимо из ниоткуда взявшему соотечественнику, чтобы растягивать слова, приобнимать за талию, пытаться облапать и получить по лицу изящным кулаком с татуировкой пятиконечной звезды. У Шанди татуировки и пирсинг как из журнала, линия помады, несмотря на жару, идеально ровная, волосы распущены, платье короткое, узкое и без бретелек. Цветок камелии в волосах и яркая косметика. А у неё самой короткие волосы начали отрастать, и прямоугольные очки постоянно пачкаются, а бретелька майки сползает на плечо, геральдическая лилия святым символом красуется на шее и кулоном, и татуировкой, макияж тает и размазывается, смешивая неровно нарисованные стрелки с тенями, будто на месте янтарных глаз когда-то пылал костёр. На Гэте дурацкая чёрная рубашка с золотыми контурами акул на досках для сёрфа и цепи, которые уже лет десять высмеиваются пародиями на гангстерские фильмы. Ходить по клубам в тёмных очках всё равно что добровольно делаться слепым — поднял на лоб, протёр глаза, которые, казалось, уже не помнят мир в его естественных красках без затемнения: у оптимиста стакан наполовину полон, у пессимиста в стакане виски, у бандита-террориста стакан темнее, чем он есть на самом деле. Махнул в сторону барной стойки — «в случае непредвиденного пиздеца ищите там». Музыка отдавалась в голове эхом проезжающего по метро поезда: хотелось броситься под него и танцевать, пока не умрёшь. Фиолетово-неоновые лучи мерцают в такт сердцебиения басов, когда Джонни толкает в грудь широкоплечего парня в чёрной рубашке, выглядевшего агрессивно, но не настолько, чтобы выцепить из толпы и смотреть подозрительно. Босс не слышит, но знает, что Гэт говорит спокойно, почти ласково. Хочется вмешаться, но зрелище настолько завораживающее, что она остаётся на месте. Он поднимает руки: локти согнуты, ладонями вперед — как перед копами, уязвимый до скрипа зубов, до еле сдерживаемой улыбки, безоружный, издевательски безобидный, только ноги подкашиваются от волнения, прямая осанка сгибается в знак вопроса после фразы «ты в край, блядь, ёбнулся?» Музыка бьёт по ушам, спутывает мысли в танцующую толпу, не даёт услышать, понять. А ей бы в руке старый добрый пулемёт — разорвать динамики к чёртовой матери. Десятки, если не сотни раз они уже переживали барные потасовки, бои без правил, похмелье, гонки и предательства, хранили секреты друг друга. Он знал её имя, настоящее, обличающее, и на слух, как ей казалось, сравнимое со скрежетом мела по доске. Говорила всё, как на духу, за просмотром ночных передач по телевизору-коробке, за пару недель до гибели Аиши. Про семью, про собак, про бейсбольную биту и скейтбординг, про банановые милкшейки и про то, какие синяки на руках, когда дробовик держишь не так — эгоистичное, мелочное и совершенно не важное: поток воспоминаний странной девушки, которая знойным летом 2006-го года была застрелена у заброшенной католической церкви во время битвы враждующих банд. Джонни имел полное право поиздеваться над ней за то, какая она пьяная и глупая: ещё пара минут — и наверняка полезет размазывать сопли по его фиолетовой рубашке. Не высмеял. По телевизору крутили рекламу какой-то радиостанции, а он зачем-то взъерошил ей волосы. Сейчас от этой мысли по спине пробежала дрожь. Когда в неоново-пурпурный штаб в подвале заброшенного здания ворвался дорогой-парфюм-и-острые-стрелки-на-брюках, смотрел свысока и с виду не представлял никакой опасности: блоха в золоте на один щелчок. К тому же, как выяснилось позже, совершенно не умел пользоваться оружием и кое-как целился из пистолета даже в упор. Когда, казалось бы, защита не требовалась, даже от кого-то, кто без охраны и оружия заходит в рассадник бандитов как в лавку, владелец которой должен ему внушительные проценты, Джонни подошёл к ней сзади и взял за руку. Как будто Босс напуганный ребёнок или его девчонка на свидании, а нисколько не криминальный партнёр. В разгар напряжённого разговора, когда приходится в первый раз выступать против железной руки закона, диктуемого ехидными канцеляризмами Вогеля, спрашивать, зачем кто-то ни с того ни с сего берёт тебя за руку — пиздец как странно. Держатся ли за руки лучшие друзья? Нового повода спросить так и не появилось. Потом был ещё не пентхаус Стилпорта, но уже намного ближе. Одна из первых купленных квартир — личное пространство, крепость, и всё это её всего за несколько десятков довольных клиентов проституток и пару-тройку сотен мёртвых бандитов. Она надеялась, что ни у кого из них не остался дома голодный домашний питомец. Весь мир принадлежит и принадлежал ей одной. Свесилась за ограждение на балконе, почти не держась за него. Казалось, море и парк внизу можно потрогать, и они разойдутся водяными кругами или распадутся на мелкие песчинки, а если их сковырнуть ногтем, то откроется маленькая щель тёмной материи. Чувство равновесия и такая ерунда, как какой-то там страх за свою жизнь, совершенно не волновали. Джонни подхватил её под руки, без особых усилий утащил с балкона в тёмную спальню, бросил на пол и строго посмотрел сверху вниз на широкую кривую улыбку с размазанной темно-пурпурной помадой. Встретить наиглупейшую смерть в такой ситуации проще простого, не будь его реакция такой безупречной. В интернете выходили бы статьи о её смерти на сотни тысяч знаков. Устроили бы траур. Весь город носил бы чёрное. Весь мир бы... Когда не без помощи удалось встать, чтобы потом сесть на кровать, она моментально вырубилась от суток, перенасыщенных событиями. В тот вечер Босс не была под кайфом или пьяна. Просто казалось, что вся цивилизация создана ей в развлечение, и после стольких шансов быть застреленной, зарезанной, сбитой насмерть и сожжённой вселенная просто не допустит её смерти, а если это случится, Луна упадёт на землю, Солнце начнёт заходить на востоке, а вода выйдет из берегов и затопит Нью-Йорк, Чикаго, Детройт, Стилпорт и Стилуотер к чёртовой матери: Босс Ёбаных Люциферовой Лопатой Святых с Третьей Улицы не может просто взять и выпасть с балкона своего пентхауса. Случись такое, Бог уничтожил бы гравитацию, а заодно, наплевав на своё обещание, устроил бы второй Великий Потоп в память о своей любимой смертной. Мысли таят и растягиваются в пару минут, как ядовито-зелёная карамель и как кислотные лучи софитов, когда в настоящем времени бара на Сан-Андресе ДиДжей включает неизвестный жанр музыки, напоминающий лоу-фай с тяжелым случаем шизофрении. Адреналин, разжигаемый музыкой, зажёванной плёнкой танцевальных движений, спиртом и бёдрами стриптизёрш, было невозможно заставить заткнуться, заткнуться, заткнуться: сегодня адреналину врезали крепкую пощёчину, от которой трезвеешь лучше, чем от холодного душа. Сегодня что-то было иначе. Не того цвета и не того тона. Когда туман в голове ещё слишком податлив рациональности, а рефлексы отчего-то подводят. Кто-то подсыпал ей в полупустой стакан наркотиков, и теперь через его края переливается «Космополитен». Босс ищет подходящий момент, чтобы встать между Джонни и потенциальным пациентом местной реанимации, а потом почувствовать кровь на костяшках пальцев. Ищет любую причину атаковать — от снисходительного взгляда до угрозы сквозь зубы, но находит только себя на неоново-зеленой софе, с ватными голыми плечами, от духоты прилипшими к спинке. С взглядом, прикованным к барной стойке слишком долго, только бы не забыть напоминать себе моргать. Подойди, поговори, защити, накричи, положи руку на плечо, поймай на себе тёплый взгляд и просто будь, блядь, рядом, потому что это именно то, чего тебе хочется и хотелось, наверное, с тех самых пор, когда твоя правая рука, напарник, брат, друг, потенциальный кандидат на место босса на случай твоей смерти и просто самый лучший человек во Вселенной взял тебя на твоё первое задание. И за руку тоже взял. Голова пузырится и пытается разорваться, раскрасив всё в досягаемости взрыва цветом её крови и серого вещества, которое даже не серое, а прозрачное. Шанди смотрит на неё с интересом и хорошо скрывающейся ранее сестринской любовью. Не как в хентае, а как в семейных мелодрамах. Босс, сама не своя, потерянная и задумавшаяся, естественно, не могла сама себя найти, так что нашла её всё-таки подруга, и выдернула из зрительного контакта с конфликтом, окликнув. — Я говорю, — сказала она, и продолжила лишь убедившись, что её наконец-то слушают, — Хочешь выйти? Ты от этого дыма какая-то странная. — Дыма? — вялый голос будто принадлежал кому-то другому, — Ага, дыма. Он мне нравится. По запаху напоминает пёрпл хэйз. Он мне как брат. Не, не дым, Гэт. Я бы сейчас перескочила через стол и с разбега апперкотом вон того долговязого, чтобы изо рта кровь, блядь, брызнула. Не буду же я смотреть, как он в одиночку с ними дерётся, но я так волнуюсь, будто это в первый раз, как, я не знаю, когда я его по телеку увидела в зале суда, в этом костюме дебильном, как на выборах. Думать было некогда. А сейчас мысли скручиваются. Пить хочется, дрожь по шее, лицо горит всё, и ещё такое странное ощущение, не знаю, как описать. Глаза у Шанди в темноте словно фиолетовые. — Ощущение, значит? — Как когда красивая девочка бьёт тебя по рёбрам арматурой. Шанди отвечает что-то, что не получается разобрать, отворачивается и широко улыбается в кулак. Босс думает спросить у неё, что ей в этих нетрезвых откровениях показалось смешным, но не спрашивает. — И давно оно у тебя? — Хуй его знает. Пять минут как. Они вдвоём заняли своё внимание ожиданием продолжения истории, в которой единственный и неповторимый Джонни Гэт чуть не устроил мордобой в тихоокеанском ночном клубе. Ей чертовски нравился дым пёрпл хэйза и представлять себя на месте танцовщицы, обвивающей пилон длинными ногами. Он бы так же смотрел на неё: с теплом и насмешливым удивлением, с мыслями «Во даёт, ебанутая», или тоже задавал бы себе дебильные вопросы, пока она висит вниз головой и всем телом чувствует, как сердце качает кровь? Её сценический образ. Образ жизни. Образ, на который молятся, с закрытыми глазами стоя на коленях: Босс, которая любит курить траву, любит драться на кулаках, любит подрывать авторитет и недвижимость, любит секс, любит быть в центре внимания и ненавидит давать интервью. Держаться за руки любит подросток с третьей улицы, со свежей раной от пули в плече, в поношенных кедах и чёрной футболке с лого «My Chemical Romance», которая лелеет свои шрамы с канонизации и боится звука взрыва машины, боится разговаривать, боится нести ответственность, грехи, кару и крест. Джонни вдруг улыбнулся, как ни в чём ни бывало, и эта усмешка затонула в музыке. Поднял руку над головой. Незнакомец, недолго думая, дал ему «пять» и вернулся к общению с собутыльниками. Сан-Андрес жил своей жизнью. Босс боялась перемен.