Классически-неоновый «Пёрпл Хэйз»

Со смертью Шанди Пирс смирился спустя всего лишь пять дней — в момент, когда руку обжёг огонь коктейль Молотова, брошенного одним из теперь уже скоропостижно скончавшихся, кто не захотел жить в полупустом разрушенном мегаполисе по соседству с мародёрами и остатками уничтоженных банд. Прошло шесть месяцев. Стилпорт тлел. Прошло шесть месяцев. Заводы стоят три из них. Армия Соединённых Штатов Без Святых время от времени пытается брать штурмом и дребежжит лопастями вертолётов в воздухе — когда, разумеется, нет других дел, как будто то, что осталось здесь, не было ни эвакуировано, ни сожженно, ни разрушено, ни убито — второстепенная задача, которую можно решить, если будет время. Никто не тушит пожары там, где нет живых. Здания большие, сорок этажей квартир и офисов вверх и три парковки вниз. Аварийные, крошат штукатурку по ветру. Избегать мыслей о существовании людей за пределами мэрии стало его третьестепенной по важности задачей после, как ни странно, первой и второй: пока они, мысли, были навязчивыми галлюцинациями, исчезающими с первыми признаками протрезвления, тревога позволяла не кидаться на стены в панике и не пытаться вскрыться осколком разбитой бутылки. Олега он не видел с Рождества, если так можно назвать день, когда слушаешь проникновенную речь и изо всех сил пытаешься радоваться неизвестно откуда взявшимся криво наряженной ёлке и красно-зелёным гирляндам. Не выходившая на связь полтора месяца Кинзи наверняка сидит где-то под землёй в уютном бункере с огромной кружкой какао и подкидывает новые бессмысленные занятия Боссу, полностью довольная положением вещей. Чтобы управлять государством, нужно чуть больше, чем весёлые мысли и армия, которую так назвать сложно: одной ногой в братской могиле из тел, которые некому убирать. Может, их давно убрали, но у Пирса не было причин, чтобы выходить из здания, стены которого с каждым днём становились сыре, мягче и чернее даже днём. Гораздо легче жить, когда разум немного затуманен, и всё, что он мог выдавить из себя — комплименты и планы по обороне города от армии страны за водой вокруг Стилпорта — будто бы забито ватой и течёт, как последние капли бренди из бутылки. Он знает: так легче жить и так легче будет умирать, когда Босс перестанет делать вид, будто кто-то кроме неё и её обожаемого трупа ей важен, и отправит его туда же, куда Виолу с Шанди. Последнее, разумеется, было неправдой. Незнакомец стоял на крыше соседнего здания и проходился по краю: слишком нерешительный для самоубийцы, слишком медленный для снайпера. Капюшон развивался на ветру. На крыше, как и во всей стране — старт марта. Ни снега, ни солнца, только ледяной ветер. Высокие синие шторы с незаметными отверстиями от выстрелов. Разбитые окна перевязаны клейкой лентой, от которой нет никакого смысла. Тяжёлая двустворчатая дверь скрипит, приводя в движение механизм, в котором он — пружина, а она, Босс, или кто она там теперь — его первая по важности задача как мэра Стилпорта и как человека, к которого есть то, ради чего стоит открывать глаза по утрам. — О! Заходи! Не волнуйся, не помешаешь, — приветствует она бодро. — Все в порядке? — Все в полном порядке. Я как говорила со своим психиатром, и мне с каждым днëм становится лучше. Тактическое мышление, наверное, хорошо влияет на нервы. Рада, что ты зашел. Психиатр — женщина за офисным столом — сидела расслабленно, съехав на спинке стула, но производила впечатление опытного человека, влюблённого в свою работу, одевалась со вкусом, забирала волосы в небрежный пучок и уже около двух дней была мертва. — На юге готовится новая атака военных. Я слышала самолёты сегодня ночью, и разработала несколько планов. Я пойду одна сегодня вечером и взорву все, что они туда пригонят, самодельной взрывчаткой. Проще простого, правда? Я не слышу восторженных хлопков, дружище. Поддержи меня, твою мать! От крика зазвенело в ушах. Сегодня ночью стояла могильная тишина. Под пиджаком у эмоциональной женщины, у которой не было ничего, кроме прозвища и социопатии, тонкие плечи, изъеденные червеобразными жилами. Короткие волосы растрепаны ровно настолько, чтобы их неаккуратность можно было оправдать стилем, а не ленью или депрессией. Синяки под глазами по черноте немного уступают зрачкам. Ни косметики, ни лака для ногтей, даже ноги — и те босые. Пирс всегда удивлялся, как она могла бегать на каблуках и ноги ставить так, чтобы не заплетались, даже если штурм, внезапная атака в лоб, когда уши закладывает и собственные мысли под слоем бетона, как когда напиваешься до потери гравитации — неслышные и слипшиеся. Интересно, тот человек ещё на крыше? — Я подумал... хочешь записать ещё одно обращение? Не скучаешь по камере, или... Какой-то странный и громкий звук. Не крик, но почти — в окно влетел кирпич и разбил стекло: тишина, последовавшая за кирпичом, криво повисла в воздухе. Рама сломанной костью болталась на ветру. Она ничему не удивилась, только вздрогнула от неожиданности. Чашка в руках быстрым шëпотом умалишённого застучала о блюдце — руки затряслись так, как от холода не трясутся. В уставшем взгляде Пирса с красными трещинами, который некуда деть, читается «Это не твоя вина». Жалеет её вопреки. Всесилия оказалось недостаточно. Управлять людьми, которые с тобой — одно, у которых была причина и выбор, которые все — или почти все — взрослые люди с головой на плечах. А тут — площадь напуганных гражданских, остатки побеждённых, голодные стаи псов и шкерящиеся по углам тараканы-полицейские и оводы-солдаты. И слишком много вещей, которые раньше казались неважными. Интернет, пиратское радио, городской шум. Тактика оборонительных войск. — …новый план, в самом деле? Это отличная новость. Теперь, если кто-то вломится в город, мы сможем… обороняться, когда они меньше всего этого ожидают. Думают, что мы ослабли, но… нихуя подобного. Только на тебе лица нет. Поспать бы тебе немного, пока ещё тихо. — Если я усну здесь, то ты избавишься от меня. Смотришь с жалостью, а я ненавижу жалость, и ты это знаешь, поэтому сделай нормальное лицо. Попробуй. Будто рекламируешь крем от морщин. Давай, улыбнись. Она вскинула в руке оружие наподобие пистолета. Он помедлил, а затем, пропустил мимо ушей всё то, что Босс говорила вчера, позавчера, на той неделе, бред параноика месячной выдержки и то ли поняв, что от него хотят, то ли нет, улыбнулся, втайне надеясь, что однажды она сойдёт с ума настолько, чтобы вышибить себе мозги — тогда всё закончится. Блокада в городе. Неизвестность. Неразговорчивость. Мерзкий сквозняк разбитых взрывами стёкол, обклееных клейкой лентой. — Отлично! — засияла она, — Я буду ждать тебя в комнате с бумажками и прочим говном после сеанса. Мне ещё так много нужно рассказать… Дверь захлопнулась с обратной стороны. Алкоголь иногда заставлял его слышать голоса за стенами или видеть мир словно сквозь грязный стакан с ромом: в такие моменты охватывало облегчение от того, что можно поговорить с кем-то кроме стен и фотографий без риска не дожить до следующего утра. И если бы самопровозглашённый диктатор пила что-то крепче чая, было бы вчетверо не так тревожно. Она убила Шанди — своим бездействием. Раньше он пытался отогнать от себя эту мысль, боясь пропитаться ненавистью к человеку, которого опасно ненавидеть, но со временем он принял этот прискорбный факт — и стало немного горько, но не так, как было бы до мига, когда городские высотки изрешетили лазерами. Пирс готов был поклясться, что ни один мозгоправ и представить себе не мог, какие чудесные вещи творят с психикой алкоголь и музыкальные сборники. Её первой жертвой стала не она — может быть, разум исказил прошлые события в её пользу и заменил истинные воспоминания ложными, в которых причиной смерти заслуживающих её и невинно убиенных всегда был кто-то другой или просто воля несчастного случая. Когда каждый день может стать обратным отсчётом до казни в тюрьме, отчего миру не быть декорацией для детского спектакля в её глазах?

***

Когда-то здесь сидела секретарша. Обои в синюю полоску, пыльные деревянные полы, стол с телефоном, лампой и неработающим компьютером, диван со старым пледом, который ещё осенью кто-то накидывал на плечи, окно закрывает огромная чёрная ткань. Пирс раньше жил в квартире недалеко отсюда, но там было ещё более одиноко и темно, и слишком многое напоминало: раньше там жил кто-то ещё. Первое время это не доставляло проблем, но чем дольше живёшь в замкнутом пространстве наедине со своими мыслями, тем больше замечаешь вокруг, пытаясь скрыться от самого себя или от чего-то, что может тобой стать, если не будешь достаточно осторожен. Чужие вещи, картины, запахи заставляли считать, что, стоит забыться в дремоте, как над тобой в ряд встанут призраки обычных людей, когда-то приходящих сюда после тяжелого рабочего дня, целующих здесь любимых, разговаривающих со своими домашними животными. Слух резанул странный звук, который он уже успел забыть и был уверен, что мобильник не работает уже с месяц как. Раздавшийся в трубке голос сначала не вызвал никакого результата, но спустя пару секунд вырезания из своего сознания ту часть, которая значится в его внутренней библиотеке памяти как «до», потребовалось выругаться, чтобы поверить своим ушам. Тишина комнаты съёжилась до Пирса и до задавшего всего один вопрос знакомого хриплого голоса с другого конца провода в плену колючей проволоки уличного шума. — Босс?

***

Два чёрных силуэта стояли в длинном тёмном коридоре. Вдалеке на окне шуршали завёрнутые шторы, а холод пола колол даже сквозь зимние ботинки. — Ты не поверишь, как я рад говорить с кем-то, кто меня не только слушает, но и слышит. Чувак, ты… — Я тоже рад тому, что ты жив. Порадуемся ещё сильнее, когда вернёмся домой втроём. — Она не спит. Не ест. Всё время думает, будто на нас нападёт армия, разговаривает с голосами в голове. Я ценю благие намерения, но ты рискуешь своей жизнью ради психопатки, в которой ничего не осталось от… неё прежней. Я правда хочу верить, что это не так, но говорю с ней каждый день. Я видел, как стекленеют глаза, когда понимаешь, что тебя никто спасёт и ты просто умрёшь, будучи частью горы трупов товарищей по банде. — Попытаться — это мой долг, и ни ты, ни я не можем ничего с этим сделать. — Ты уверен? Пирс хочет заглянуть ему в глаза, но находит только плотную защиту темных очков. Тёмные очки в холодную, пасмурную зиму. Какая глупая шутка. — В том, что у меня получится, или в том, что мне вообще стоит к ней идти? — В том, что у тебя получится. — Честно? — спросил он будто бы саркастически. — Твоя ложь не поможет нас вернуть всё на свои места или хотя бы что-то похожее на нормальную жизнь, — хмуро продолжал Пирс. — Или я уверен, или я не выйду оттуда. Дверь библиотеки скрипнула. Никто не обратил на это внимания. Джонни окликнул. Словно на фотографии, они смотрели друг на друга со старческой усталостью на плечах и холодным замешательством под языком. Когда тишина начала затягиваться, она посмотрела на него так внимательно, будто пыталась прожечь, и продекламировала радиоведущей: — Ты — ненастоящий. Настоящий — мёртв. Я разговариваю сама с собой. Фирменное уверенное выражение на лице Гэта сменилось испугом и жалостью. Вместо того, чтобы броситься друг другу в объятия, он стоит и пытается не спровоцировать оружие массового поражения с лицом его лучшей подруги, которое не сразу получилось узнать. — Извини, что так поздно нанёс визит, ладно? Я понимаю: моё внезапное выживание кажется невозможным, но я настоящий. Можешь потрогать, убедиться. У меня с собой нет оружия, видишь? Ладно-ладно, есть, но я не собираюсь его использовать, клянусь. Точнее собираюсь, но не против тебя. Короче… ну, ты понимаешь, о чём я. В попытке показать свои благие намерения он выставил руки перед собой и начал медленно двигаться к ней: незаметно, полушагом, верой в то, что это всё ещё она и настоящая дружба успешно проходит испытание расстоянием. И что успел, и что вспомнит, и что поверит, и просто запуталась, замкнулась обратно в себя, как тогда, когда не могла из-за страха ни слова проронить, даже выругаться, когда прижигают раны, когда учат правильно держать тяжелое оружие и треплют по голове мозолистой рукой, а затем затевают кровавое сражение, чтобы заставить прижигать раны, оставленные их пулями. Четыре шага. Шанс Святому умереть от руки святой — четыре к одной. — Отлично. Мой мозг решил послать мне призрак Гэта, чтобы он, как вестник Господень, показал мне правильный курс в этой грёбаной войне. Давай. Говори. Развесели меня. Она не была ни удивлена, ни зла, ни счастлива, и казалось, впервые с их знакомства устала. Её полушёпот звучал как страх перед языческим богом, который мог прийти в ярость от любого неверно сказанного слова. «Он мёртв!» Пули разорвались под животный гортанный крик. Пулемётная очередь прокладывает дорогу отверстий от пуль до деревянному шкафу. Не достигает цели, но очень близка. А он ничего не говорил, только скрывался за мебелью, будто и правда был всего лишь видением, репетицией стремительно наступающего безумия. Пока у неё не закончились патроны, а на ближайших полках не закончились целые документы. — А помнишь, когда ты только попала к нам, и мне поручили ввести тебя в курс дела? Ты тогда пыталась меня впечатлить, сбив свечу с церковной люстры, переволновалась и чудом не снесла мне голову? Всегда завершаешь начатое, да? Мы можем всё исправить. Поедем домой прямо сейчас. Люди вокруг тебя изменились, и наш город стал совсем другим. Я буду всю жизнь жалеть, если не покажу его тебе, а после — хоть прилюдно напополам меня переруби, если не понравится. — Исправить. Исправить?! Ты предлагаешь мне сдаться после всего, что я сделала? Я ни о чем не жалею. Настоящий Джонни бы меня поддержал. Это грëбаная война. Мы должны выиграть её, чего бы мне это не стоило, ради команды, ради нас, настоящих нас. — Люди любят тебя, просто надо им об этом напомнить. Всё ошибаются. Крупно ошибаются, и это не делает тебя монстром. Это делает тебя человеком. Давай начнëм все заново. Доснимем эту идиотскую космооперу. Щелчок перезарядки, и снова летят щепки от дерева, папки с грохотом падают вниз с покосившихся полок. — Не все решения правильные, но ты делала, что считала нужным, нужно только рассказать об этом всем, и тогда всё будет как раньше. Тебе же так нравилось быть в центре внимания. На бумагах, застилающих пол ковром, оставались следы грязной подошвы. — В центре внимания у уродов, которые не могут себя защитить. Не могут сложить пару слов, чтобы попросить автограф. Слабые никчемные бактерии, разбегаются по городским тротуарам и барным стульям. Мусор. «Мусор. Мусор. Мусор». — И кто тогда даст им надежду на то, что они могут стать лучше? Делать, что захотят? Доказать, что закон далеко не всегда прав? Ты знаешь, как это важно! Если бы некая сука по имени Моника Хьюз это понимала, ничего бы не произошло. И, в конце концов, если бы ты хотела убить меня, ты бы прошла вдоль шкафов, на которых ничего нет, или просто догнала бы и пристрелила в упор, тут не так много места для манёвра. А если я ошибся, и ты просто тянешь момент: я не видел тебя целую, мать её, вечность, так что будь добра, дай посмотреть тебе в глаза перед смертью. — Это не может быть он, — убеждает она себя и цепляется острым любопытным взглядом. — Когда мы впервые встретились, тебе прострелили плечо. У тебя до сих пор там шрам, потому что рану вовремя не обработали. А потом зашили криво, не так-то много у нас было врачебных навыков. Надо было с этого начинать… — Он мог рассказать об этом на ТВ. Кто угодно мог знать. — Ты сказала мне своё настоящее имя. — Допустим. И что ты хочешь от меня? Заявляешься сюда спустя год и делаешь вид, будто сейчас всё исправишь. Можешь встать на колени и попросить Бога спасти город и сделать так, чтобы мне не пришлось взрывать тут всё к хуям, когда сюда нагрянет Национальная Гвардия в полном составе — пользы будешь больше. Знаешь что? Она положила пустой пулемёт и взяла револьвер из ящика стола. — Ты мне больше не нужен. Выстрел пришёлся по цепи, держащей люстру. Куски искусственного хрусталя рассыпались по полу с оглушительным треском, а она улыбнулась, когда поняла, что цель осталась невредимой, только слегка ошеломлённой. — Теперь Пирс — моя права рука. Он со мной соглашается. Он уважает меня. Он не встревает в мои решения. Он не инициирует свою смерть. Он не убивается годами по своей мёртвой... Конец фразы оборвался, и что-то переменилось в лице убийцы-узурпатора. — Она сама себя убила, — лезвие воображаемой катаны проходит вокруг его сердца и ровно разрезает трубки артерий, — Кто вообще орёт, когда сидит в заложниках? Я запомнила её сильной женщиной, которая может за себя постоять, знает, что она делает, ведь связалась с тобой. Никого. Никого она не спасла, только подставила нас всех и чуть не стала причиной твоей смерти. Хотел бы действительно быть с ней — вздёрнулся бы на дверной ручке сразу после комы! Ослепленные превосходством над противником совершают ошибки, и если задавленный горем человек, утративший черты его подруги, словно поражённой зомби-вирусом, вывести из себя — он откроется, и замёрзшая босая не-жизнь завершаться одним точным выстрелом в сердце, и кровь пойдёт горлом вместо лжи, а потом он выйдет из города, доложит правительству и... вычеркнет из своего воображаемого ежедневника спасение сотен жизней мирных граждан? Стоит перед ним, едва на ногах держась, и без тени вины говорит непростительные, ужасные вещи о женщине, которая была для него раем на Земле. — Я был неправ. Придется признать. Только не собираюсь извиняться перед тобой. Ты можешь пойти со мной и понять, что за городом осталось кое-что важное. Тебя хотят видеть, хотят услышать твой голос, испуганно-восторженный взгляд, когда ты собираешь полный зал, записи с телефонов, где ты танцуешь на улице так, будто в мире нет никого, кроме тебя, как выгибаешь бровь, когда удивляешься, как неровно рисуешь стрелки и отказываешься от визажистов, смотришь старые вестерны с нескрываемым восхищением, и... Пирс наверняка клёвый мэр. Мы с ним всё-таки скучаем по тебе. Она криво скалится и смотрит непонятно: то надменно, то растерянно. — Не верю, что не злишься. — Это не твои слова. Это слова твоего желания смерти. Ты себя, наверное, просто не помнишь, но это поправимо. Спросишь, откуда я знаю? За полгода на острове, где только трава, война и голод, я себя забывал, слова, течение времени, но не нас. Если она превращается в зомби, пусть его вакциной будут слова. Сквозь свист пуль и грохот падающих полок крик различим. — Мы ещё можем всё исправить! — повторяет ещё раз. Будто это способно что-то изменить. — Я всё сделала правильно! — воскликнула она, загораясь ещё сильнее, — У меня не было выбора. Не можешь постоять за себя, защитить своих — ты не один из нас. Я не в восторге от смерти Шанди, честно. Но так было надо, блядь! Так работает мир, в котором мы живём, и когда ты берёшь в руки сраную пушку, — она рассматривает свой револьвер как диковинное украшение, крутит его в руке, — будь готов к тому, что нужно быть сильным. Как ты. Но дело в том. Что ты… бросил меня. Ты предал меня! — Тебе... Книги с отверстиями от пуль ядерными боеголовками сыпятся с полок. — Тебе не за что себя винить. Они предали нас из жажды наживы и эгоизма — пусть катятся в ад. Они бы никогда не признали свою ошибку в отличии от тебя. Может быть, ты думаешь, что могла бы поступить иначе. Если бы я считал тебя предательницей, то убил бы тебя, но мы оба должны жить ради тех, кто погиб. Все совершают ошибки, а мы их исправим. Вместе, Трейси. Пожалуйста, перестань стрелять на двадцать секунд и подумай об этом. После этого я выйду, и ты сможешь меня пристрелить без сопротивления. Выполнишь последнюю просьбу старого друга? Все затихает. Круглые рытвины от выстрелов дымятся на стеллажах и досках пола, и что-то неотвратимо меняется. Оскал превращается в гримасу боли. — Убей меня. Слышишь? Наши фанаты ненавидят меня. Наше правительство ненавидит меня. Мы оба знаем, что за пределами этих стен ждёт только смерть, и если выбирать себе убийцу — ты, копы или разъяренные ублюдки, пусть это будешь ты. Вернись к тем, кто любит тебя, героем, убившим предателя. Ебучим героем вернись. За нас обоих, да? Как будто я всегда была раком на этом обществе, а ты взял его и вырезал! Вот здорово! Она тяжело дышит. Часто моргает. Нет, не здорово, совсем не здорово. — Если это то, чего ты хочешь. Джонни поднимает очки. Глаза блестят на дневном свету. Только жалости не нужно. У неё глаза ни дать ни взять — погасшие звëзды, а он будто бы и не замечал раньше. Глаза как глаза. Пусть поэты занимаются метафорами, а он занимается плотью, кровью и металлом, и чтобы горело поярче и звучало погромче — хоть уши вырывай с корнем, не поможет. Кладёт руку на предохранитель. Палец — курок. Бросает пистолет на землю. От крепких объятий её рëбра сдавливают промëрзшие лëгкие, а вдохнуть воздуха не получается — само время примëрзло к ним намертво, не отодрать ни с мясом, ни с кровью, ни с металлом, ни с атомной боеголовкой, ни с ордой демонов. — Ненавидят? Убьют? Кто? Правительство? Ещё как убьёт. Но меня не ебёт. Прорвёмся. Лампа под потолком размеренно качается. У неё подгибаются колени. Упала бы, но держат крепко. — Я знаю. Знаю, но не могу остановиться. Не могу это остановить. Поздно останавливаться. Хочу домой. И есть. И вообще... забери меня отсюда. Куда угодно, блядь, в тюрьму, на необитаемый остров, в Ад, если надо, блядь, просто забери, а? Я не хочу здесь больше быть. Здесь холодно. Знал бы ты, как тут холодно, блядь, если бы ты только знал. В объятиях жизненно важные системы будто гасли одна за другой: чужое тепло, дыхание, стук сердца — всё это было так в другой жизни и так непривычно, что осознание анабиоза, длившегося полгода, повергло бы в ужас, если бы у неё остались силы что-нибудь чувствовать. Ноги и руки утратили сначала кожу, потом кости, мясо, кости со структурой мяса, мясо цвета костей, а потом и нервы, держась на месте одной силой воображения. Холод обычно обжигает щёки, но только не тогда, когда тлеет на чьих-то красных от холода грубых пальцах. — Эй, эй, только сознание не теряй, — говорит и невесомо прикасается к лицу ледяными пальцами. И ни намека на истерику, только полуосознанность, как когда просыпаешься после четырнадцатичасового сна. Будто читает текст из книги. Улыбается и обнимает. Куртка пахнет морозом и бензином зажигалки во внутреннем кармане. Куртка оказывается на её плечах, оказывается в них слишком широкой, повисает мешком. Тёплым уютным мешком, в который хочется зарыться носом. Всё ещё холодно, но мëрзнуть вместе куда приятнее. А слёзы теплые и слишком непривычные без сопровождения слезоточивого газа. Отпускать не хочется, но придется, чтобы уже в машине, которая увезёт домой, уснуть, убаюканная новостями и ретро-песнями по негромко включенному радио. Что-то про то, что город возвращается в состав страны, про то, что ученые отправили на Марс очередной марсоход, про то, что уровень преступности значительно снизился по сравнению с предыдущим годом. Прижатой к стеклу рукой, казалось, можно схватить жемчужину солнца, сжать посильнее и уничтожить мир за двадцать пять секунд. Ощущая чужое тепло сквозь мех зимней куртки, Трейси знала, что ещё никогда не была так близка к Солнцу, как теперь.