Мятные записи на языке любви.

Простись со мною, мать моя,

Я умираю, гибну я!

Больную скорбь в груди храня,

Ты не оплакивай меня.

Не мог я жить среди людей,

Холодный яд в душе моей.

И то, чем жил и что любил,

Я сам безумно отравил.

Своею гордою душой

Прошел я счастье стороной.

Я видел пролитую кровь

И проклял веру и любовь.

Я выпил кубок свой до дна,

Душа отравою полна.

И вот я гасну в тишине,

Но пред кончиной легче мне.

Я стер с чела печать земли,

Я выше трепетных в пыли.

И пусть живут рабы страстей —

Противна страсть душе моей.

Безумный мир, кошмарный сон,

А жизнь есть песня похорон.

И вот я кончил жизнь мою,

Последний гимн себе пою.

А ты с тревогою больной

Не плачь напрасно

Надо мной.

Я любил осень. Приближались заморозки, жители начинали укутываться в теплую одежду. Погода в последние дни была ужасной, но лучше так, чем снег и гололед. Сегодня я не опоздал, и даже удивился, что пришел рано, на столь ненавистную работу. Шли часа, пока я даже не задумывался, что происходит в самом родном месте для меня. Заходя на обратной дороге в магазин, я приобрёл для мафую его любимые цветы—белые лилии. Он всего любил их, но почему? Такие невзрачные цветы, не дарящие праздники и надежды, всегда привлекали его до ужаса скрытную душу. Я не спешил домой, ведь знал, что дома ждать меня не станут, а лишь безразличным взглядом посмотрят и уйдут. Мы снова ссорились, и я прекрасно знал, как нас влечет друг другу, и что за всей этой напущенной ненавистью скрывалась дикая страсть двух тел. Проворачивая ключ в квартире, я даже не подозревал, что его душа израненна настолько. Я крикнул! —Мафую, я дома. Встречай, мой милый. И тишина в ответ так нагнетала. Стоило ли мне больших усилий посмотреть вперёд? Да. Я уже знал, что там. Я знал, и чувствовал, как мой взгляд пустеет с каждой секундой. На столе, перепачканная в крови был кусок мятой бумаги, с неразборчивым почерком. —Оставь гитару себе, Уэнояма. Впервые я улыбнулся. Впервые. Будь счастлив, ведь ты освободился от моей любви.