Hawke

Бешеной собаке сто верст не крюк, а уж Хоук и подавно. Хоук горит ярко, сильнее походного костерка, а дунешь, распаляется ну точно пожарище - тут помоги, то подай, туда смотайся и дракона другого пореши. Хоук и кидается то туда, то сюда, совсем как дух неприкаянный, и одержимость ее трудом и каким-то праведным, надрывным чувством ее собственного долженствования, кидающим магессу на амбразуру, кажется, еще вдобавок выворачивает ее, болезненную, наизнанку. Но изнанка эта непростая, с двойным дном, запрятанным глубоко и ревностно охраняемым. И туда доступ дан не всем - лишь той избранной кучке таких же неудачников, что и она сама, с упоением барахтающихся в помоях города, стоящего на цепях. А еще Хоук абсолютно разбита и эмоционально опустошена. Хочется кинуться в объятия незнакомого красавчика, или красавицы, или их обоих, чтобы утешиться и утопить печаль в безудержной оргии. Но Хоук - не горячая Изабелла, опаляющая излишне нежным поглаживанием ее бедра, и в красный квартал Хоук суется только по делам особой важности - поднять убитого, упокоить убийцу, расследовать таинственное исчезновение огромной головки сыра из подвала. Хоук хочется надраться, чтобы в бесовском безумии отколошматить завсегдатаев Висельника, навести шороху в Нижнем городе или исписать стены Церкви непристойными стихами. Но в Висельнике она только шутки шутит, дела мутит, и пьёт в меру, не до блевотни и зеленых эльфов. Чтоб их, этих эльфов, с их огромными блестящими глазами. Поэтому Хоук решительно заваливается к Варрику, пугая того распахнутой с ноги дверью, и бухает на стол бутылочку чего покрепче - продавший ей это дворф говорил, что с двух глотков это пойло свалит кунари. Напиздел, должно быть. И Хоук не прочь проверить. Сама она чувствует себя разъяренной, отвергнутой драконицей, и готова хоть всю бутыль выхлебать за раз. Ну, или хотя бы половину. Варрик глядит на нее как обычно, чуть смешливо, но внимательно, и ничего не скрыть от его цепкого да наметанного дворфийского глаза - он всегда знает, что ей нужно, и Хоук это воспринимает за очередную непреложную истину навроде тех, что уже она сама знает с самого детства: солнце в зените съедает тень под ногами, магов преследуют и оттого нужно жить тихо, люди ревностно оберегают веру в невероятно прекрасные сиськи Андрасте. Достав из-под стола два стеклянных стакана с толстым донышком, точно сделанных из винных бутылок, Варрик вытаскивает неплотно загнанную в горлышко пробку и, не глядя, плещет. - Давай, Хоук, рассказывай. Хоук опрокидывает стакан, выпивая напиток залпом, и хватается за горло, когда тот его обжигает, точно расплавленный металл - чертов барыга, кажется, даже преуменьшил. Из глаз брызжут слезы, а пот, кажется, выступает из каждой поры на ее теле. И пожарище внутри начинает гореть еще яснее и гаснуть явно не собирается. - Он ушёл, Варрик. Оставил меня. Сбежал, только уши острые его я напоследок и видела, - выдавливает Хоук, убирая ладонью лезущие в глаза волосы. Варрик вздыхает и, принюхавшись, чуть пригубливает из рюмки. Знает наверняка, что в вечно стойкой и колкой на язык Хоук за семью замками, глубоко внутри прячется стыдливая, возложенная на жертвенный алтарь страдалица. И у нее лицо сломленной, выбитой из колеи Хоук. Сама же Хоук корит себя за страсти, которые испытывает. Привыкла уже давно, что она - поддержка и опора, и ломаться совершенно не в ее характере. - Мне жаль, Хоук, - говорит коротко Варрик, но ничего вроде унизительного сочувствия в его словах не сквозит, лишь дружеская поддержка и деловая заинтересованность. Варрик, язык без костей, плут и краснобай, выбирает молчать и слушать, отдавая сцену Хоук. И та знает, что он еще извлечет из этого пользу, а слухи о ее похождениях доползут и до церкви сестрам на потеху. Хоук роняет голову на стол, а столешница приятно холодит ее горячечный лоб. Пусть Хоук и горит сама внутри, как объятая пламенем головешка, но все же жгуче расцветают у нее на сердце шрамы - в основном от предательства, а еще от саднящего чувства отвергнутости, стискивающего ее горло когтистой рукой. Лучше б он ей сердце вырвал, чертов эльф. Хоук задумчиво смотрит на мутное стекло кустарно смастеренного стакана, а потом он с легкой Варриковской руку наполняется ну точно по волшебству, и Хоук опрокидывает в себя вторую порцию жидкого огня. Кажется, теперь уже мутит ее, но она, стойко цепляясь за реальность, держится. И начинает говорить, сначала сбивчиво, а потом, набрав скорость словно разогнавшийся мабари, красочно, сыпля шутками как зерном из прогнившего мешка. - Я, видимо, насобирала тебе материала на еще один роман, - усмехается в конце Хоук, а в глазах у нее уже начинает двоиться, а язык так и рвется за пределы зубов, словно ему тесно. - Только можно в конце мне в ноги будут падать полчища принцев вместо демонических отрубленных голов? В принципе, на отрубленные головы принцев я тоже согласна. Варрик зычно хохочет и подливает Хоук еще. Знает, что нужно. - Ты меня знаешь, Хоук. Напишу так, что даже Аришок зардеется, читая это в тайне под одеялом. Если оно у него, конечно есть - не удивлюсь, если он спит на холодной земле под открытым небом. Хоук хохочет и откидывается на спинку стула, чуть не сваливая следом и стакан с бутылкой. Но это ее лишь еще пуще прежнего веселит, а язвить хочется до боли в печенке. - Ну хоть хорошо было? - Спрашивает Варрик и косится на нее хитро, понимающе. - Отлично... - прикрыв глаза, улыбается мечтательно Хоук. - За это нужно выпить. И Хоук пьет. Ее выносит на глотке третьем. Все-таки напиздел.