Games to Play

Я стою под палящим июльским солнцем где-то на окраине площади, среди сотен других людей. Сотен других родителей. На мне чисто выстиранная, пусть и далеко не новая рубашка, пара брюк, что я надевал ещё на свадьбу, добротные кожаные туфли. Носы туфель сильно сбиты, но под слоем серой пыли, которая садится на все вокруг в Дистрикте 12 едва ты делаешь шаг за порог, это не самая большая проблема. Капли пота скапливаются на затылке и бегут ниже за шиворот рубашки. Прежде чем смахнуть их, я инстинктивно оттряхиваю руки, как будто они все ещё в муке. Я - пекарь. Я пеку хлеб. Много поколений моя семья владеет единственной пекарней в Дистрикте 12. Бок о бок со мной работают трое моих сыновей. Моя жена не печёт, но на ней держится все остальное: учёт, закупки, посетители. Это семейный бизнес. Семейное дело. Которое через время отойдёт моим сыновьям. Хотелось бы думать, что они смогут вести дела вместе. Быть может, даже расшириться, взять новое помещение. Я хотел бы, чтобы они шли по жизни вместе, рука об руку, делили успехи и неудачи, подставляли друг другу плечо в сложные моменты, которых не избежать, как бы я не хотел думать иначе. Я хочу, чтобы мои сыновья всегда оставались семьей. Всегда вместе, чтобы ни случилось. Сегодня, однако, я могу лишиться одного из них. Старший стоит рядом, нервно переступает с ноги на ногу. Это не первая Жатва, в которой он не участвует, но воспоминания все ещё слишком свежие, и ему не удаётся скрыть дрожь в руках. Для Среднего это последний год. Всего только сегодня и всего только одно имя и он будет свободен. Вечером, когда все это наконец закончится, мы устроим небольшой праздник. Подумать только, двое моих сыновей будут в безопасности уже к этому вечеру. Я заранее испёк пару бисквитных коржей. Поставил взбитый крем в холодильник. Останется только собрать все это вместе и вскипятить воду для чая. Может быть Пит захочет как-то украсить торт или добавить пару смешных надписей цветным кремом. Пит. Ему только шестнадцать. Это значит, что впереди ещё две Жатвы, не считая этой. Двое моих сыновей будут в безопасности сегодня вечером. Еще через два года Пит тоже будет свободен. Когда Эффи Тринкет называет имя девушки, я не сразу понимаю, что происходит. У меня никогда не было дочери и для меня эта часть Жатвы обычно проходит в тумане нервного ожидания имени трибуна мужского пола. Сегодня, однако, все иначе. Примроуз Эвердин всего двенадцать лет. Я хорошо знаю эту девочку. Она обменивает козий сыр на хлеб и частенько разглядывает витрины пекарни. У неё тонкий голос, золотистые волосы и большие голубые глаза. Она - точная копия своей матери в этом возрасте. Девочка стоит в толпе таких же первогодок, ближе всего к нам, родителям. Дети расступаются, разлетаются по сторонам, освобождая ей путь к сцене. Я слышу сдавленные вздохи и шёпот вокруг - так всегда бывает, когда удача отворачивается от кого-то из младших. Примроуз идёт к сцене медленно, на плохо гнущихся ногах. Краем глаза я замечаю, как толпа родителей безмолвно расступается, выпуская вперёд к самой линии Миротворцев ее мать. Я не вижу на ее лице шок, она не бьется в истерике и не кричит, как это обычно бывает с родителями. Она просто смотрит вслед дочери стеклянными, полными неисчерпаемого горя глазами. Мне становится тяжело дышать и я отвожу взгляд. Снова смотрю на удаляющуюся фигурку двенадцатилетней девочки. У меня никогда не было дочери, но - и мне стыдно признаться в этом самому себе - иногда я представлял себя отцом Примроуз Мелларк. Девочка почти подходит к сцене, когда из толпы шестнадцатилетних детей выбегает ее старшая сестра. Миротворцы реагируют немедленно, очевидно предвидев что-то подобное - не такая уж и редкость, когда кто-то из родни бросается вслед за ребёнком. Но сегодня, как я уже сказал, все иначе. Девушка вырывается из рук миротворца и, оттолкнув Примроуз себе за спину, вызывается добровольцем. Мой Старший бормочет что-то плохо различимое, прикрыв рот ладонями. Шёпот неодобрения, пробежавший по толпе, когда было названо имя Примроуз Эвердин, сменяется шокированным молчанием. Я спиной ощущаю замешательство и напряжение людей позади себя. Замешательство, напряжение, горечь и, несомненно, восхищение. Примроуз визжит, цепляясь тонкими пальцами за руку сестры, пока один из старших ребят - я знаю этого парня, только сегодня утром я пожелал ему удачи - не обхватывает ее за талию и уносит прямо в руки матери. Все глаза устремлены на Китнисс Эвердин, но я не могу отвести взгляда от дрожащей в истерике малышки, прячущей рыдания в складках блузки своей матери. «Вот черт, черт, ЧЕРТ!» - старший нервно проводит ладонями по волосам, затем снова переходит на едва различимый шёпот. Он тоже не смотрит на Китнисс Эвердин, а ищет взглядом в толпе чей-то затылок. Это, впрочем, бесполезно, потому что Младший не слишком выделяется ростом и его макушка тонет среди голов одногодок. Эффи Тринкет говорит какую-то несуразицу, требует аплодисментов. Я чувствую горечь где-то в горле, кривлю губы, отворачиваясь от сцены в немом отвращении. И замечаю, как люди подносят пальцы к губам в жесте, который понятен всем в Дистрикте 12. Она заслужила это, конечно. Это похоже на взрывную волну в шахтах, когда всего пара мгновений нужна, чтобы охватить огнём и дымом все вокруг. Не только жители Шлака, но и наши, торговцы, без сомнения подхватывают жест поддержки, одобрения и восхищения, заранее прощаясь с этой смелой девочкой в голубом платье. Это платье. Я помню его. Помню, как ее мать кружилась в нем в танце, как легкая ткань скользила складками по ее загорелым за лето коленям. Краем глаза я снова смотрю в ее сторону. Обхватив руками младшую дочь, она стоит едва держась на ногах. Ее светлые волосы, когда-то блестевшие золотым шелком на фоне мягкой ткани того самого голубого платья, сейчас собраны в тугой пучок на затылке. Стеклянные глаза неотрывно смотрят на старшую дочь, сухие губы бормочут что-то малышке. Я давно не вижу в ней даже тени той девушки, что когда-то давно - ох, как давно! - не выходила у меня из головы. Пьяный рык единственного живого победителя Дистрикта 12 Хэймитча Эбернати заставляет меня снова посмотреть на сцену. Китнисс Эвердин держится стойко, чего нельзя сказать об Эбернати, который валится со сцены посреди не самой уместной, я бы даже сказал довольно опасной и опрометчивой речи. Начинается возня с вызовом врачей и носилок, и толпа немного приходит в себя, снова сжимается в комок. Каким бы кошмарным не было начало этой Жатвы, увы, это ещё не конец. Для меня и моей семьи Жатва по-настоящему начинается только сейчас. Эффи Тринкет, явно раздосадованная всем происходящим, хочет поскорее вернуться к протоколу. Если честно, я тоже мечтаю, чтобы все это поскорее закончилось. Хочу оказаться в стенах пекарни, закрыть наглухо двери и окна, не принимать посетителей. Боюсь только, что сегодня кусок торта вряд ли полезет мне в горло. И я сомневаюсь, что Пит захочет его украшать. Стоит дать ему пару дней отдыха, думаю, мы можем себе это позволить. Я все ещё думаю о Пите, когда Старший хватает меня за руку. Имя Младшего звучит в моих ушах, но я не сразу понимаю, что его произносит голос Эффи Тринкет. Она зовёт его на сцену, и толпа светлоголовых шестнадцатилетних детей расступается, выплевывая моего сына. Старший вцепляется в меня как в спасательный круг, глаза буравят затылок, который он искал в толпе несколько минут назад. В моей голове пусто. Когда Эффи Тринкет спрашивает о добровольцах, мой желудок сжимается и я шумно втягиваю воздух носом. Это ужасные мысли, но в какой-то момент я отчаянно жду, что Средний выйдет вперёд и вызовется занять место Младшего, как это сделала Китнисс Эвердин. Нет, нет, этого не будет и я этого не хочу. Это всего лишь минутная - секундная - слабость. Я люблю своих сыновей одинаково сильно. Глупо отрицать, однако, что Пит мне ближе всех. Но в моем сердце нет разочарования или горечи, когда Средний молчит. Пока Мэр зачитывает речь, я смотрю на своего сына немигающим взглядом. Первое время он выглядит совсем ребёнком, напуганным, шокированным мальчишкой, который в первый раз уронил на пол мешок муки. Он растерянно смотрел на просыпавшуюся муку и пытался понять, что же ему делать, как все исправить, как объяснить свою неуклюжесть мне и матери. Тогда, в пекарне, я похлопал его по плечу и помог собрать то, что ещё можно было использовать для хлеба. Остатки муки я смел в совок, добавил немного воды, и дети весь вечер лепили из тугого теста зверюшек и птиц. Сейчас я ничем не могу помочь своему сыну. Не могу его поддержать. Не могу его защитить. Мэр заканчивает свою речь и просит этих детей - трибутов - пожать друг другу руки. Только тогда я вспоминаю о Китнисс Эвердин. Пит смотрит ей прямо в глаза и сжимает ее ладонь. Наконец не отводит взгляда. Мне кажется, я представлял этот момент в своей голове сотню раз, но никогда - никогда - не думал, что все обернётся вот так. Я чувствую взгляд ее матери, когда наши дети расцепляют руки. Мы встречаемся глазами всего на пару секунд. Наши дети. Наши дети. Какая ирония судьбы. «Нужно идти», - Старший, все ещё не отпуская мою руку, тянет меня вперёд. «Надо найти маму. Пит ждёт нас». Я отворачиваюсь, опускаю голову и встречаюсь взглядом с женой. В ее глазах горечь и злость. На меня? На Эффи Тринкет? На судьбу? Сейчас это не важно. Как бы тошно у неё не было на душе, она никогда не позволит себе показать слабость. У всех нас свои способы оставаться на плаву. Я обнимаю ее за плечи и она сжимается, явно с намерением сбросить мою руку. Но я не позволю ей этого сегодня. Только не сейчас, когда Младший ждёт нас. Мы должны быть рядом, должны дать ему последнюю надежду, последнее утешение. Мы его семья. Я хочу, чтобы он знал, как сильно мы любим его. Как сильно нам - и ей тоже - уже его не хватает.