Не может быть, потому что не может быть никогда (18+)

Местный Сеул был прекрасен. По улицам сновали люди, они двигались в обе стороны, чуть задевая друг друга, о чём-то говорили — весело или ругаясь — и никому из них не было до меня никакого дела. Раньше, в Москве, такое положение дел меня частенько устраивало: мне нравилось, что я иду среди тех, кто меня не знает и перед кем мне незачем притворяться или делать вид, что я не я… Но сейчас, глядя на всю эту красоту: на яркие огни фонарей и окон домов, на витрины больших и маленьких магазинов, небольших кафешек и забегаловок, которые и не думали ещё закрываться, только, очевидно, начиная свой вечер в свете электричества, на суетящиеся на дороге машины — сейчас это всё было таким чужим, что до слёз хотелось спрятаться где-то, где тепло и уютно. И, как ни странно, рядом с кем-то. С кем-то, кому интересно, почему у меня в горле ком стоит, хотя на самом деле ничего ведь страшного со мной не случилось. Ну, кроме известных пиздец каких жутких событий с перемещениями. Но на это жаловаться глупо: я ведь точно знаю, что всё это закончится рано или… Нет, лучше рано. лучше — прямо вот сейчас… Или сейчас?.. А сейчас?.. Я прожила в этом мире всего лишь день — и уже так много всего у меня получилось, это ли не победа? Можно было многим себя утешить, но хотелось не самоутешения. Хотелось до стиснутого глупыми и нелепыми слезами горла, чтобы кто-то, кому на меня не наплевать, утешил меня. Пусть и теми же самыми словами — но чтобы не сама, чтобы кто-то… Сказал бы, что я молодец, что не так уж и растерялась, что справилась со многим. Что встретила лучшего человека на земле — и… Неважно. Встретила же. Ну, пусть не лучшего, лучшая всё же мама, но ведь кому ещё могло так повезти? И думала ли я? И за что мне всё это?.. В общем, позитивно мыслить как-то не получалось, однако и распускать нюни посреди огромного и такого равнодушного ко мне города тоже не хотелось. Так что я позитивно шмыгнула носом, вскинула голову и направилась твёрдым шагом ко входу в какой-то небольшой, судя по всему, ресторанчик. Как я оказалась около него и почему именно туда устремилась — не знаю. Просто на вывеске ласково мигала фигура большого корабля, который плыл прямо в пасть до ужаса миленького кракена под фиолетовыми звёздами, и ресторанчик назывался «Иллюзия» — необычно и заманчиво. В небольшом холле меня встретила хостес, с ласковой улыбкой она проводила меня до столика на двоих, вежливо поинтересовавшись, ожидаю ли я кого-нибудь и получив неопределённо-отрицательный ответ. В меню были в основном морепродукты с овощными пюре или салатами, я заказал что-то с самым странным названием и самой яркой картинкой и коктейль «Фейерверк». Официант смотрел на меня с мягкой улыбкой и неожиданно, подавая мне в высоком бокале разноцветный напиток и понизив голос, сказал: — Вижу, вам вчера у нас понравилось, госпожа? — Я воззрилась на него в изумлении и несколько раз моргнула. Но он не сдавался и сладко улыбнулся: — Сегодня снова будет выступать та же группа, надеюсь, вам снова всё понравится. И все ваши усилия не пройдут даром. — Он как-то странно рвано вдохнул и вдруг прикрыл глаза. — Приятного вечера, госпожа. Я неопределённо хмыкнула и, когда он отошёл, выдохнула. «Что это было? — смятенно подумала я. — Вчера я здесь была? И мне группа какая-то понравилась?» Я пошарила по стенам глазами, потом скользнула взглядом по столику и увидела что-то вроде небольшой афишки, которая была всунута в салфетницу. На тонком прямоугольничке бумаги была фотография группы парней с широкими улыбками и инструментами, действительно, какая-то мужская группа. Я лениво кинула взгляд на название и улыбнулась грустно: «Desire». Наверно, символизирует их страсть стать известными, стать айдолами. Интересно, а в нашем мире кем они являются? Может, менеджерами средней руки? Или учителями в школе? Отследить бы, а кем в этой Вселенной я являюсь? Может, как и мечтала в счастливую пору детсада, пошла учиться на следователя? Или ушла после девятого и всё-таки поступила в музыкальное училище? Всё-таки восемь лет музыкальной школы за спиной, могла себе позволить… В ресторанчике была уютное мягкое освещение, и я не особо всматривалась в лица участников группы, так как они были изображены мелко, однако они навеяли мне интересные и грустные мысли, так что я на самом деле была им в какой-то мере благодарна. Забыв о коктейле, я смотрела в окно, около которого был мой столик, ловила и провожала взглядом прохожих в красивой одежде: центр города, здесь таких было много. Они все спешили, у них всех были важные дела. Может, они тоже были одиноки, но не показывали вида, что им от этого грустно. А может, даже ловили от этого кайф. Я вот ловила когда-то. Но сейчас… Мне принесли поднос с несколькими закусками, и я решила отвлечься от печальных мыслей. «В любой непонятной ситуации — ешь», — вспомнила я слова Хонджуна, и на глаза невольно навернулись слёз. Я их не хотела, быстро оттёрла, однако они не отступали, и первый кусочек маринованной редьки у меня пошёл со всхлипом. Но редька была забористой, так что у меня мгновенно благородные слёзы душевных страданий перекрылись слезами из-за несовпадения корейского и русского вкуса моей натуры. Я шёпотом коротко выругалась и схватилась за стакан с водой. Глотнула и блаженно прикрыла глаза. Хорошо… Много ли вообще для счастья-то надо? И в этот момент зазвучала с небольшой эстрады в глубине зала музыка — и через несколько мгновений я услышала голос… Мягкий, тёплый, звучный, он словно приплыл откуда-то издали и опустился мне на душу звёздным покрывалом. Песня, которую пел это голос, была печальной и почему-то показалась мне тревожно знакомой… я точно её слышала где-то, но где? Она была о дороге домой — к той, кого потеряли. Она была о воспоминаниях, которые делают больно — и дороже которых нет ничего на свете. Голос пел то нежно, с придыханием, то взвиваясь к звёздам самим, чтобы позвать, чтобы окликнуть, чтобы — найти. Я стискивала ножку бокала и пыталась унять дрожь в непослушных губах, которые выдавали меня — так нелепо, так глупо… Я отвернулась к окну, чтобы никто не видел, как этот волшебный голос почти силой распахивал дверь в мою душу — и выталкивал на свет мои страхи, мои несбыточные надежды, мои глупые ожидания… Он пел и пел — и мне безумно, больше всего на свете хотелось, чтобы песня эта — такая тревожная, светлая и прекрасная — не кончалась. Но… Я подарю тебе эту песню. Ты для меня все Если бы я мог открыть тебе свое сердце. Если бы я мог встретиться с тобой снова. Ты была вся моя. Музыка затихла, и только сейчас я поняла, что весь ресторанчик, который до этого мило и уютно гудел голосами посетителей, молчал. Этот Голос слушали все. И когда последние звуки завершающих аккордов смолкли, какое-то хрустальное мгновение в зале ещё висела тишина, которая, как я слышала, была самой лучшей наградой любому музыканту: она значила, что вместе с последними звуками музыка не кончается, потому что, найдя отклик, продолжается в душах и сердцах слушателей. И только через несколько мгновений в зале зашумели, захлопали, зашевелились. Я быстро оттёрла слёзы со щёк и сунула в рот соломинку коктейля. Эта песня… где я могла её слышать? Музыканты на сцене приветствовали посетителей ресторана, обещали тёплый и весёлый вечер, представлялись, но я не слушала их, пытаясь найти внезапно зазвонивший в сумке телефон. Это был Минки. Он был в странном настроении: то ли злой, то ли растерянный, то ли возбуждённый. — Привет, сестрёнка, — начал он, едва я выговорила своё «Алло», — ну, ты и подставил меня! Мне пришлось сделать усилие, чтобы понять, о чём он говорит, так как последние события моей бурной, как оказалось, личной жизни сделали встречу с Есаном и разговор с ним чем-то далёким, словно из другой жизни. Но я вспомнила и невольно улыбнулась. Минки не слышался как взбешённый и разочарованный человек, так что живём. — А что такое? — фальшиво пропела я. — Ты где? — Я в… — Он отчего-то замялся. — Я в клубе. — Один? — Я ухмыльнулась. Минки молчал, так что пришлось переспросить: — Ну, чего молчишь? Ты один, братишка? — Нет, не один. — Голос Минки звучал как-то принуждённо, словно бы нарочито недовольно, даже сварливо. — И ты это прекрасно знаешь! Я тут с твоим вечным-неразлучным дружком… этим… — Привет, бро! — услышала я на заднем плане счастливый голос Есана. — Ты жива ещё, моя старушка? Всё в порядке? Разобралась со своими полюбовниками? — Всё в порядке, — усмехнувшись, отозвалась я. А потом елейно протянула: — Так в чём дело, братишка? Чем не доволен? В чём я тебя подставила? — Ты знаешь. — Минки явно было не по себе. — Ты… Я хотел всего лишь тебя увидеть, а меня атаковали, затерроризировали, потянули в этот клуб и теперь… — Он замялся. — И теперь пристают! — выкрикнул Есан. — И ему это нравится, бро, так что не волнуйся, всё у нас хорошо! — Юни! У меня тут… — Голос Минки стал недовольным. — Отстань, Есан, отпусти. Ну же! Я хочу поговорить с ней без тебя. Нет. Нет, со мной нельзя. Отстань. — Он явно пытался отвязаться от развеселого, похохатывающего где-то рядом Есана и после пары минут забавно слушающейся возни и ругани голос его стал как-то яснее и ближе, а музыка на заднем плане тише. — Юни? — Да, братишка, — как можно ласковее отозвалась я. — У тебя всё в порядке? Он тебя не обижает? Только скажи, и я ему оборву всё, что… — Нет, н-нет… — Минки поторопился это сказать, а потом вдруг замолк и продолжил не так уверенно: — Скажи мне честно, у тебя всё хорошо? Я совсем закрутился со своими друзьями и работой, мы так давно не встречались и не сидели в нашем ресторанчике… И вот теперь мне говорят, что ты какая-то странная в последнее время, и Хонджун, и Сонхва это говорили. Убежала вчера с семейного ужина, сегодня всё забыла, словно себя не помнишь… — Я мысленно пообещала набить морду Есану, а Минки продолжил: — Юни, милая, ты в порядке? Есан говорит что тебе время нужно, чтобы разобраться в себе, но если вдруг тебе интересно моё мнение, так он прав. Тебе не подходят ни Сонхва, ни уж тем более Хонджун. — Кого же ты мне посоветуешь? — слабо улыбнулась я. — Кто подойдёт мне — такой вот… не в себе. — Ты знаешь моё мнение, Юни, — негромко и душевно сказал Минки, — тебе нужен бета. Такой, знаешь, простой и понятный, который сможет и с альфой твоей сладить, смирить её и не давать воли, и в то же время не станет давить то, другое… что есть в тебе. — Голос Минки звучал с щемящей нежностью, и у меня снова на глаза навернулись слёзы. — Где же мне такого взять, братишка? — почти прошептала я, смаргивая влагу и торопливо утирая мокрую дорожку ос щеки. — Ты занят, а больше бет я… — Вовремя остановившись, я горько усмехнулась. — Если бы всё было так просто, милый мой Минки, если бы… Нет, разбирать мои трудности — дело неблагодарное, скажи лучше, как этот чёртов Кан Есан уговорил тебя на свидание. — Да, чего там уговаривать, — неловко хмыкнул Минки. — Шантаж наполовину с подкупом. — Он тяжело и громко вздохнул, и я невольно снова улыбнулась. — Он придурок, конечно, и кобелина, но вроде как не безнадёжный. И сильный. — Отчего-то в этих словах мне послышалась дурная мечтательность, и я поняла, что разговор пора сворачивать. — Ну, и отлично, — решительно сказала я, — пока не бесит, держись его. Он неплохой и, кажется, очень тепло к тебе относится. — Я бы даже сказал, горячо, — значительно исправил меня Минки, и я поспешила попрощаться с ним и скинула. Ещё выслушивать эти подробности мне не хватало. На сегодня лимит моей толерантности был вычерпан до дна. Я отложила телефон и услышала вступление к новой песне. Она была другой по характеру и по мелодике, но исполнял её всё тот же голос — волшебный, звучный и яркий. Теперь он радовался и призывал жить — и мне снова верилось ему. Я развернулась и попробовала разглядеть чудесного певца, однако это было трудно: мой столик стоял не очень удобно, так что я видела барабанщика и клавишника, видела профилем гитариста, однако вокалист стоял посреди сцены, так что мне он был не виден почти. Я лишь поняла, что он не очень высокого роста. Бросив нелепые попытки выглянуть из-за спин посетителей, я облокотилась на спинку удобного диванчика и снова прикрыла глаза. Мне хотелось качать головой в такт музыки, я слушала слова — и они призывали не отчаиваться и двигаться дальше, даже если дальше — неизвестность. Хорошие слова. Правильные. Я и сама удивилась, когда поймала себя на том, что улыбаюсь в ответ той энергии и солнцу, которые исходили от этой песни. Она закончилась, слушатели стали аплодировать музыкантам, я тоже похлопала, по-прежнему улыбаясь себе. Мне принесли блюдо, которое я заказала. Это оказались хитро и аппетитно прожаренные креветки, и я засчитала себе очередную победу: креветки я любила. Однако я даже палочки не успела взять в руку, как меня словно дёрнуло что-то внутри. Испуганная, я закрыла глаза, прислушиваясь, и поняла: запах… Да, это был ресторанчик явно с уклоном на морепродукты в кухне, но даже здесь такой сильный, свежий, чуть солоноватый и невероятно притягательный аромат моря был странным. Он накатывал волнами, и я замерла, жадно вдыхая его. Море… То самое, яркое, играющее солнечными бликами, — то, каким ты видишь его, когда впервые в году едешь к нему отдыхать. Твоя машина выворачивает из-за поворота — и оно, это самое море, встаёт перед тобой во всей своей откровенной и манящей красоте. Ты кричишь от восторга, хочется прыгать и хлопать в ладоши, потому что вот теперь — точно! — отдых и начинается… Кажется, я уплыла вместе с этим ароматом слишком далеко в своих внезапно нахлынувших воспоминаниях, и поэтому не поняла, когда именно он сел передо мной… А открыла глаза и, испуганно вскрикнув, замерла снова. Чхве Чонхо… О, боже… И сразу стало понятно, что это он, он — тот певец, который только что сначала разбил мне сердце своим голосом, а потом собрал его и вдохновил на улыбку. Конечно, он, а кто же ещё? И я бы узнала, конечно, узнала бы его, если бы не была так уверена, что здесь, в этой Вселенной, нет ничего от моей Вселенной. Но он — был. Во всех Вселенных он — был. И он смотрел на меня, словно заворожённый, и так же, как я, вдыхал… дышал… а потом чуть прикрыл глаза. — Вы пришли… — тихо сказал он. — Я боялся, что потерял… вас. — Мы… — Я проглотила слово «знакомы» и просто застыла, глядя в его блестящие от радости глаза. — Вы меня совсем не помните? — Это прозвучало с мягкой грустью, но без разочарования. — Вчера вы были здесь. И я не смог не подойти — так вы слушали меня. Только сидели там… около сцены. — Вчера я… Я мучительно сглотнула и вздрогнула, зажмуриваясь, потому что внезапно у меня перед глазами словно сверкнула молния и высветила картину: Чонхо на сцене, он поёт и смотрит… смотрит на меня! А я… я плачу почему-то, горько плачу… И это было так реально и так неожиданно, что я покачнулась и вцепилась пальцами в стол. Что-то бы не так. Что-то явно было… — Вам плохо? — Это прозвучало ближе, потому что Чонхо вдруг склонился ко мне через стол. — Прошу вас… Посмотрите на меня и скажите, что с вами всё в порядке. Запах… Этот с ума меня сводящий запах, который поднял мне всё внутри и разбудил, снова разбудил то жутковатое, что было во мне, — он исходил от него! Я хотела отстранить его, чтобы иметь возможность продохнуть, но отчего-то, наоборот, вцепилась в его плечо и зажмурилась сильнее. И снова — словно дёрнуло меня, словно толкнуло внутри и рваной киноплёнкой прошло перед глазами… Я пьяно смеюсь и щёлкаю пальцами, чтобы официант снова принёс мне любимую Пино Колладу, а он, Чонхо, сидит рядом и, склонившись ко мне, мягко и тихо говорит: — Вам точно хватит, госпожа… Прошу вас, скажите мне… скажите… — Нет, нет! — Мой голос отвратительно пьяный и развязный. — Я сегодня так много поняла! Мне надо выпить за мою разрушенную жизнь! Не мешай мне, чёртов альфа… Ты… ты не смеешь мне мешать! Спой мне… лучше спой ещё раз… Я крупно вздрогнула и распахнула в панике глаза. Мир отчего-то качался и шёл маревом, словно я на самом деле напилась или… словно всё, что было вокруг, вдруг стало нереальным. И только под пальцами по-прежнему было крепкое и сильное — такое надёжное! — чьё-то плечо. Вернее, его плечо. Плечо моего альфы. Мое… что? Покачавшись, реальность встала на место, и я, рвано вздыхая, смогла снова найти плывущим взглядом глаза, полные тревоги и в то же время — какого-то странного облегчения. — Что же это? — прошептала я. — Почему?.. — Я не ошибся, верно? — Его голос звучал у меня словно в голове, и я слышала только его сквозь бой отчаянно колотящегося сердца и странный шум в ушах. — Ты моя… Как же ты пахнешь, прекрасна моя… Вчера ты смогла меня обмануть, вчера смогла убежать от меня… Я был сегодня там, где отпустил тебя, меня там на смех подняли, но вот ты снова здесь и в этот раз… Его голос снова странно истаял, а у меня в глазах словно расплылась и встала картинка… Чонхо отпускает такси и снова оказывается передо мной, замирает, словно в нерешительности. А я чувствую, что всё на свете отдала бы, чтобы иметь сейчас право просто взять его за руку. Только вот я пьяна, отвратительно и мерзко пьяна, так, как и хотела… Нарочно, чтобы никто вот такой чистый и светлый и не посмотрел в мою сторону! Но он смотрит. Пристально… не отпуская взглядом ни на мгновение мой плывущий от алкоголя взгляд. Словно я что-то значу, словно нужна кому-то в этом долбаном мире, хотя испортила жизнь всем, кто мог меня любить, кому была небезразлична. Он склоняется к моим губам, но я упираюсь ему в грудь руками и кривлю рот в ухмылке. Пытаюсь кривить, а они дрожат, и взгляд так и притягивается к его губам… Они манят меня, что-то шепчут, и я пробую сосредоточиться… — …не знаю… Но чувствую, что если отпущу сейчас, буду жалеть всю жизнь. Пожалуйста, скажи хотя бы, как тебя зовут. — Юн… на… — выговариваю я, и мои руки словно сами, не слушаясь меня, обвивают его плечи. — Забудь меня… Пож… Он не даёт мне закончить, приникает к моим губам — и я сдаюсь, потому что не может быть ничего слаще и вкуснее этих губ… В смятении я вздрогнула и подняла глаза на Чонхо, но тут же, смутившись, отвела взгляд: его доброе, всегда такое спокойное лицо дышало нежностью, такой нежностью! Откуда она? С чего вдруг?.. Тот поцелуй?.. Что он значит для него? И почему, почему, ради всего святого, этот запах так пьянит и кружит мне голову?! — Мы с тобой вчера?.. — начала я, стараясь собраться. — Мы… — Прости меня. — Он смотрел настойчиво, почти отчаянно; кажется, он боялся, что, вспомнив вчерашнее, я оттолкну его. Но дело было в том, что я не могла его оттолкнуть. — Прости, Юнна. Я не смог остановиться, я виноват, не должен был давить… — Почему всё… так? — едва смогла выговорить я, снова чувствуя, как маревом идёт у меня перед глазами реальность. — Что же это… — Мы истинные, Юнна, — страстно выдохнул Чонхо. — Понимаешь? Теперь ты не можешь не чуять этого, верно? Он был уже совсем рядом и вдруг потянул меня вверх, поставил на ноги и повёл за собой. А я, покачиваясь, словно на самом деле была пьяна, пошла за ним. Остановились мы в каком-то тёмном коридоре, где тянуло сыростью и одновременно почему-то травяным и жарким, там он обнял меня и прижал к стене, словно давая опору. — Мы истинные, — прошептал он. — И я больше не отпущу тебя. Я знаю, что ты не помнишь ничего, вчера ты была слишком пьяна. Но теперь, когда ты не под блокаторами, ты не можешь этого не чуять. — Я п-пила… — Я прочти задыхалась в его руках — таким сильным и настойчивым был запах моря, который теперь окружал меня, словно оберегая, поддерживая на ногах — и в этом мире. — Таблетки… — Нет, не пила, — пробормотал Чонхо. — Сладкая моя… Ты такая нежная, весенняя моя… — Я пила, — упрямо выговорила я. Мне отчего-то ужасно важно было, чтобы он поверил в это. — Нейтра… нейтрализаторы… — Вот видишь, — страстно опалил он мне ухо дыханием. — И даже сквозь них ты меня чуешь так, что… А вчера из-за блокаторов только дрожала в моих руках… Твоя альфа ведь что-то чувствовала, да? Чувствовала. А я поверить не мог. Альфа и альфа — истинные… Так бывает лишь в сказках! Но я ждал тебя всю жизнь, моя альфа… Я так счастлив, что ты теперь со мной… Вспышка — и снова я словно не здесь, и снова перед глазами… …тёмная арка какого-то здания — и я, умирающая в объятиях страстно целующего меня альфы… Внутри — бесится и скребётся мой собственный зверь, он в стойке, какую не делал никогда и ни на кого! Этот певец, музыкант из какого-то захудалого ресторанчика, Чонхо, он целует меня, словно обезумевший, а я… Эти хриплые, такие пошлые и отчаянные стоны… Неужели это… я? Я! Это я — и не я… Изображение как-то расслаивается — и вот я уже смотрю на это откуда-то сбоку… Сверху… Я? — Моя, — рычит мужчина, сжимающий в руках почти переломленное его объятиями тело и целует девушке шею. — Мой! — Девушка выстанывает это так же хрипло, но выше, нежнее и как-то жалко. А потом вдруг её словно передёргивает от чего-то, и она отталкивает своего любовника так, что он отлетает к стене напротив. — Нет! Нет… Прости, прости… Но я не могу… Мне нельзя так… Я слишком отвратительна, я слишком много всего наворотила! — Нет! — Мужчина тянет к ней руку и медленно выпрямляется. — Нет… Не уходи… — Я хочу остаться! — На глаза девушки слёзы. — О, как же я хочу остаться. — Она запрокидывает голову и шепчет страстно, сбивчиво: — Пожалуйста, ну, пожалуйста! Я так хочу всё исправить! Пожалуйста! Почему такая слабая?! Боже, боже! Сделай же хоть что-нибудь! Мужчина не успевает схватить её — и она кидается в сторону, бежит через улицу, чуть не попав под колёса отчаянно завизжавшей, но успевшей затормозить машины, и скрывается за углом огромного здания… Здания моей компании… Моей? Моей… ли… Всё тает… и только крик — полный отчаяния, хриплый: — Не опущу! Всё равно верну! Ты — моя! И всё меркнет… меркнет… меркнет — и тьма. Просто — тьма…

***

Будильник у меня просто замечательный. На нём для особых, таких, когда не надо вскакивать ни свет ни заря, случаев — голос Феликса из «Stray Kids», его знаменитое «Wakey Wakey». Только этот рингтон не вызывает у меня раздражения, даже если будит в неурочный час. А любой час, кроме того, когда я просыпаюсь сама, — неурочный, как вы понимаете. Но тем не менее даже этот бархатный и сладкий голос не может пробудить меня без вздрагивания. Вот и сейчас я дрогнула так, что смела рукой какие-то листы, что лежали у меня на столе, тут же попробовала распрямиться — и взвыла от того, как затекло всё моё несчастное пожилое тело. Твою мать! Заснуть за столом! Может ли быть что-то хуже, когда тебе уже двадцать один и старость на горизонте?! Я подняла голову и осторожно выпрямилась, а потом и прогнула спину. О, боже! Как же больно… Как… больно… Перед моими глазами мерцал так и не выключенный комп, на котором был открыт ВК, а на столе в живописном беспорядке лежали тетради и блокноты. Всё моё хозяйство — такое нужное, самое необходимое замороченной данными и сведениями студентке третьего курса истфака. «Я вернулась! — трепыхнулось в сознании, и я почувствовала, как на меня накатывает что-то вроде паники. — Как! Почему?! На само интересном месте! Чёрт, чёрт, чёрт!» Всегда ненавидела троп «открытый финал»! Всегда! Как знала! Стоп… А может… От мысли, которая меня пронзила, мне стало дурно. Дрожащими руками я схватила телефон и нырнула в раздел «Музыка». Откинулась на спинку стула, чуть взвыв от боли в затёкшей ноге и пояснице, и задышала спокойнее. Надела наушники, нажала на Play и закрыла глаза. Голос… Тот самый голос… Он снова обхватил мою душу — и понёс по воздуху, такую лёгкую… такую пустую… Он наполнял её, делал чище и светлее, он требовал и просил, он… любил меня — этот голос… И делал меня счастливой и печальной. Что поделаешь? Мне оставался лишь голос. Этот голос. Его голос. Ты — мое все, Если бы только я мог повернуть время вспять, Если бы я мог увидеть тебя еще раз, Если бы только я мог…